Когда Селиванов и Наташа ушли, Поликарп разделся и лег, но долго не мог уснуть. «Как все-таки человеку мало надо, — думал Поликарп. — Хлеб, работа и семья. Так нет, тревожится он, мечтает, думает: то не так, другое не так. Казалось бы, мне ничего не надо… Пожил свое. Здоровье еще есть. Работа худая, но все не сложа руки сижу. Дочь в почете, нужный людям человек… Однако и тут заботы. Замуж выдать ее надо. Но это само собой образуется и без меня… А вот с собой что делать — ума не приложу. Чарэма говорит, что решают электрифицировать Суеват, совхоз ихний, оленеводческий. Это хорошо. А вот возьмут… и без меня обойдутся. Скажут: отдыхай, Белов. Это дело молодым предоставлено. Обидно будет. А кто лучше меня знает округу? Старожилы-манси только. Кто, лучше меня знает, как провести трассу, где лучше столб поставить? Опытный человек нужен. Вот инженер Васильев нашел препятствие для электростроителей — болота, грунты ползучие, — так это не беда! Я б снова вышел на разведку, все бы на карте разметил, повел бы бригады… научно, не споткнешься!

Однако как же — не известили. Ах ты… Что же сделать-то? Чем же о себе заявить? Дать знать, что и я не последний человек в этом деле?! Нешто к начальству сходить… к Васильеву?!

Нет, он только приехал — меня не знает. Махнуть разве прямо к Селиванову? Он — голова всему делу. Узнать у него точно, поговорить».

Поликарп даже привстал от радости. «А что, дельная мысль! Простая, кажется, догадка, а все концы с концами свела. Прийти и сказать: так-то, мол, и так-то, и никаких! М-м! Нужно приготовиться! Селиванов — фигура, власть. Скажет — и делу ход. И дочь сказала бы: иди, отец, действуй. У ней с ним шуры-муры. Любовь какая-то, поди. Пойду, а что? Держись только своей линии крепко. И речь скажу, какую речь! А будет ли у него время, чтоб поговорить со мной?! Найдет час-другой для Белова! Чать я — заметный человек. Сам рудник на голом месте ставил. Э-э! Не это бывало! Чтоб природу да человек не покорил. Вот Ленин, Владимир Ильич, тот правильно рассуждал, по-научному с народом — так-то, мол, и так-то: будем в коммунизме, коль электричество во всей России и власть советская. За дело, мол, рабочий народ, принимайся!

Завтра же вечером пойду!»

Поликарп снова лег и сразу же задремал, успокоенный. В мыслях проносились встречи и разговоры прошедшего дня.

«Пью! Нет, мила дочь… нет. Пью! А вы человеку, душе его простор дайте, дайте ему условия: ум и руки приложить, вот он и перестанет пить-то, разве что от радости, по маленькой. Перед обедом, скажем, к примеру».

Пришла Наталья, закрыла дверь, убрала со стола, постелила чистую скатерть.

Поликарп увидел в раскрытую дверь своей комнаты, как она села, обхватила голову руками, долго потирала лоб и щеки ладонью, потом ходила по комнате, шептала что-то…

Разделась, легла. Свет не потушила. «Радость или печаль на сердце? Успокоиться не может, — тревожно думал Поликарп. — Не спит: должно быть, размолвка вышла».

— Натальюшка, не спишь? Случилось что-нибудь?

Наталья переспросила:

— Что ты сказал?! А! Случилось.

«Наверно, замуж… решила. Отцу не говорит. Вот всегда так: сначала решит, а потом отцу скажет», — успел подумать Поликарп.

— Отец! Завтра в партию принимать меня будут.

— Ох ты…

— Вот покоя нет… И радостно и тревожно. Вдруг не примут!

— Примут, примут мою дочь. Ишь ты, не примут. Должны принять. Заметные мы люди…

— Ну ладно, спи, отец.

— Ладно, сплю. Свет потуши! Не забудь.