Они молча шли по свежему пушистому снегу. Думали каждый о своем. Селиванов сбоку посматривал на Наталью, которая, опустив голову, спрятала подбородок в поднятый воротник пальто, видел ее грустные глаза.

Молчит. Сердится.

Взял ее под руку, почувствовал, как вздрогнула, прижала локоть, пошла быстрее. «Нет, не сердится». Селиванову захотелось зайти с ней к себе, в тепло. Представилось, как Наталья будет помогать ему кипятить чай, как ответит на ее смех и встретится с ее лучистыми серыми глазами. Она станет простой, веселой и родной, как жена.

Селиванов жил в одной из комнат рудоуправления на первом этаже.

У подъезда Наталья протянула ему руку.

— До свидания, Иван Петрович.

Это было сказано шепотом, нежно. Он задержал ее руку своими теплыми ладонями, виновато и робко попросил:

— Зайдем ко мне. Посидим.

…За окнами падает желтый от электрического света снежок, слышится гудок электровоза и чей-то звонкий голос: «Правее, правее, кикимора!»

Селиванов задернул шторы. Стало уютно. Погладил круглый лоб ладонью, одернул френч и, пряча улыбку в усы, взглянул на Наталью.

Она не сняла пальто, а только расстегнула: виден белый свитер, оттеняющий ее румяные щеки и делающий лицо круглым. А глаза у нее сейчас не серые и лучистые, как он думал, а сине-темные, усталые. Она стоит, теребит пальцами шерстяные маленькие рукавички.

Ему захотелось подойти, взять ее руки в свои и прижаться щекой к щеке. Вспомнил, как однажды провожал ее до дома. Шутили. Лица были близко. Рука в руке. Видел ее большие темные глаза, слышал дыхание. Наташа чего-то ждала. Поцеловал. Сказала: «Иван, я пойду».

Теперь прищурившись, оглядывает комнату, серьезная и строгая.

— Садись, Наташа! — произнес Селиванов, ожидая. Наталья улыбнулась, кивнула, и он почувствовал, что сейчас они будут говорить легко и свободно, без сдержанности и недомолвок, как в те немногие разы, когда Наталья была радостной и искренней.

— Прости, я волнуюсь, — сказала она глухо. — Думаю о завтрашнем дне, о приеме в партию.

— Понимаю. Это хорошее волнение.

— Ты вот не волнуешься за меня.

— За тебя я всегда волнуюсь, — твердо проговорил Селиванов и заметил, как благодарно и тепло взглянула она на него. Он подумал, что сейчас она стала мягкой и сердечной. Вот он и слышит ее дыхание, вот можно сейчас подойти, взять ее руку.

— Ты честный человек, хороший работник. В партию тебя принимать будут твои же товарищи…

— Не умеешь ты подбодрять, — пошутила Наталья.

— Не умею, — сознался Селиванов и, засмеявшись, отвернулся.

Наталья подошла к нему сзади и положила свои мягкие и теплые руки ему на плечи, заметила портрет женщины на столе. Смотрела долго, молча, приостановив дыхание. Селиванов смотрел тоже.

Женщина на портрете, как показалось Наталье, вздохнула. Ее черные миндалевидные глаза глядели задумчиво и осуждающе.

— Кто это? — тихо спросила Наталья, стараясь казаться равнодушной; в ее груди будто остановилось сердце. «Значит, у него есть… другая женщина, которую он любит! Почему же он не говорил об этом? Бережет портрет. Скрывает. Значит, это серьезно. Значит, все это время он лгал мне!»

Селиванов молчит, постукивая пальцем по столу. «Вот и я волнуюсь. Противное чувство — страх. Вдруг так нелепо и просто потерять Наталью… Поймет ли она?» — взглянул в ее глаза. Наталья смотрела, в упор, ждала ответа. Губы ее были плотно сжаты. Пропал румянец на щеках.

«Поймет!»

— Это моя жена… ее портрет. Елена. — Заметил, как дрогнули губы Натальи, как она обиженно усмехнулась, словно сожалея о чем-то, и понял, что она его любит.

Наталья вдруг сделалась веселой, а глаза ее потемнели, погрустнели, задерживаясь на портрете.

— Глаза выразительные… Красивая. Кто она?

— Актриса.

— Поет?

— Драматическая.

Наталья вздохнула, отодвинулась и сразу стала чужой, далекой…

Селиванов заторопился:

— Я не говорил тебе о ней раньше… Думал: когда скажу тебе «люблю», расскажу о Елене. Веришь?

Он подумал, что вот она уходит от него и уже ничем ее не вернуть. Наталья, застегивая пальто, смотрела куда-то мимо него, в окно, на тяжелые бархатные шторы. Шторы были голубые, холодные… У него застучало в висках, стало жарко щекам. «Говори, говори! — приказал он себе. — Говори спокойно!»

— На Суевате у Чарэмы Хантазеева мать больна. Ты не собираешься туда поехать?

— На днях я поеду. А ты любил Елену?

— Надо съездить на Суеват. Посмотреть, что с женщиной. Любил! И сильно.

— Как же так? Любил… и уже не любишь. А меня… то есть какое чувство у тебя ко мне?

— Люблю.

Наталья помедлила, подумав:

— И можешь так же разлюбить, как Елену?

— Нет… Ты другая…

— Н-не верю.

Селиванов опустил руку, сказал твердо, властно:

— Наташа, ты должна верить. Елена далеко отсюда… И к ней я никогда не вернусь. Она… изменила.

— А у меня твое фото над изголовьем висит…

Подался к ней, кольнула сердце радость!

— Не говорил: боялся потерять тебя.

Услышал злое, холодное:

— Не подходи, Иван… Петрович! Не верю… — и пошла к двери, оглянулась: Селиванов одиноко стоял у окна, прикуривая.

Ушла, хлопнув дверью.

Один.

Дым папиросы горький, лезет в глаза. Разгладил ладонью усы и зашагал, выпрямившись, крупными тяжелыми шагами по комнате.