Хлопали ежеминутно двери. Из комнаты молодежного общежития слышалась громкая стройная песня о том, что «стеной стоит пшеница золотая и ей конца и края не видать»… Соседи Белова собрались на общей кухне, готовя ужин, о чем-то судачили.

Поликарп подошел к своей квартире и грустно оглядел замок на двери. «Висит, черт железный. Наталья, значит, и сегодня не вернулась. Одному домовничать приходится…»

Он подумал, что не видел Наталью уже целую неделю, что заскучал, что дочь вообще проводит с ним мало времени и его тяготит это стариковское одиночество.

«Хоть бы замуж за кого вышла, меньше бы ездила». Поликарп представил, как в их квартире играют шумную свадьбу, гости поют и веселятся, все кричат «горько» и Наталья-невеста целуется с женихом, — и повеселел.

Открыв двери, он взял чайник и пошел на кухню. «Согрею чаю, попью по-холостяцки. Варить некому. Наталья была б, пельмени смастерила бы или борщ там какой-нибудь…»

На кухне соседи, как всегда, сказали ему «Здравствуйте, Поликарп Иванович», а когда он поставил чайник на плиту и закурил махорки, все наперебой стали говорить ему о том, что видели, как приехала Наталья Поликарповна, как она спросила, дома ли отец, переоделась и ушла в поликлинику.

Поликарп вздохнул и, чтобы не выдать радости, соврал, сказав, что знает о приезде дочери, что уже виделся с ней, а сам подумал: «Хм! В поликлинику ушла, говорят. К Селиванову она ушла!»

Отца обидело, что она не подождала его.

«Девичьему сердцу, известное дело, скучно одному». Подождав, пока закипел чайник, послушал разговор о том, что на Севере весна особая: сегодня солнце, а завтра метель, — и направился к себе. Чай ему пить расхотелось, но поставил чайник на подоконник, прибрал в передней и снова закурил.

Прошел в свою комнату, не раздеваясь прилег на кровать и задремал. Песня за стеной утихла, но кто-то громко начал кричать, топать ногами, послышался смех, баян заиграл плясовую и заглушил топот танцующих, а девичий голос звал кого-то: «Чарэма, Чарэма! Вот так, вот так…»

Поликарп узнал голос Анюты.

«Молодые, что им! Все у них верно-правильно. Под баян поют. Музыка сердца тревожит. Человек всегда поет, если беды нет. А ты вот теперь старик и сердишься. Негоже, а кому нужны твои печали, и кто о них знает? Авторитету не стало… Эх!..»

Поликарп ворочался с боку на бок, глядел в потолок, вставал, ходил по комнате, снова ложился.

«Авторитет… он, конечно, есть у меня, потому как я мастер и цену, себе знаю. Он всегда при мне. Не в авторитете дело, а то, что душевной работы нет…»

Он, закрыв глаза, вспоминал молодые годы и отмечал, что все факты говорят: прав он, а потому и имеет право на обиду.

Всю жизнь не ладил со своей старухой из-за увлеченности работой и частых поездок — кочевого образа жизни.

Бывало, в веселой компании или за семейным ужином, или на празднике выпьют по чарке, жаловалась всем старухам на непутевого мужа. Жалобы ее были однообразны и скучны: зря, мол, я вышла замуж за Поликарпа. Месяца на месте не живу! Чуть что — снова в дорогу. Езди за ним по белу свету, куда-то к черту на рога. Живут ведь люди, как люди, на месте, без горя и забот. А мне и жизнь не жизнь.

Поликарп всегда отшучивался, смеялся над своей женой, зная, что она поворчит-поворчит, да и перестанет.

«Краса моя! — говорил он. — Куда столбы — туда и я!»

А потом родилась дочь Наталья. Жена умерла от родов. И вот перенес Поликарп всю любовь свою на Наталью. Возил ее с собой. Росла в пути. После школы институт кончила. Послали на Север. Поехал с ней и Поликарп. Сдружились с дочерью крепко. Дочь любит Север, свою работу и отца с его мечтой.

Когда его перевели работать на склад, дочь сказала:

— Отдохнешь. Работа на месте, нетяжелая. Себя надо поберечь. Годы подошли. А то я езжу, ты с бригадой кочуешь, и семьи нет: живем в разлуке.

В словах дочери была правда; и он согласился, однако горестно подумал: «Отдых отдыху рознь… Ну что ж, поработаем и на складе…»

Потом заскучал по живому делу, к которому привык еще с молодости.

А теперь он дома и часто бывает одинок. Работа на складе нешумная, сиднем сидеть не в его натуре. Дочь ездит по округе, оперирует, лечит больных, и Поликарп всегда с беспокойством ждет ее приезда. В последнее время Поликарп запил от нечего делать, от одиночества, от обиды, и это дочери очень не понравилось. По воскресеньям он наезжал пить чай и беседовать к другу — манси Хантазееву, который спас его однажды в тайге. Приезжал в гости и Хантазеев. Но с тех пор, как Поликарп был послан в паули вербовать манси на рудник и увез Чарэму, Хантазеев обиделся на него и перестал к нему ездить.

…В дверь постучали.

Поликарп вскочил с постели, привел себя в порядок. Включил свет.

«Натальюшка! Наконец-то пришла!»

Вошли Чарэма и Анюта, оба веселые, возбужденные, краснощекие.

«Гости, значит, — со вздохом определил Поликарп, — все веселей, чем одному».

— Здравствуй, молодежь!

— А мы пришли к вам по делу, а вас дома нет, Поликарп Иванович! Решили подождать. Мы ждали вас, Поликарп Иванович! — сказал Чарэма, пожимая руку своему старому знакомому.

— Так это вы с ним отплясывали так, что пол ходуном ходил? — спросил Белов, смеясь.

Анюта кивнула:

— Мы! Я Чарэму плясать учила.

— С какой радости?

Анюта смутилась.

— Просто так.

«Ой, девка, смотри! Закрутишь парню голову», — мысленно погрозил Поликарп Анюте.

— Ну, Чарэма, — хлопнул Белов парня по плечу, — как живешь?!

Чарэма промолчал о больной матери.

— Хорошо живу. Спасибо. Вот давно дома не был… Акрынова я видел. Говорит: свет будут проводить в наш пауль. Селиванов обещал.

— Свет, говоришь?! — оживился Поликарп. — Дельно! Садитесь, дорогие.

Анюта и Чарэма сели на стулья и выжидающе посмотрели на Поликарпа.

Он стоял у стола и задумчиво расправлял скатерть. Анюта тихо произнесла:

— Мы пришли узнать: правда это?! Поликарп Иванович, а вы разве не знаете?! Ну хоть что-нибудь! Когда начнут, кто будет в бригаде, возьмут ли нас?

— Я не знал. Вот от вас первый раз слышу, — с горечью проговорил Белов.

«Н-да! Как же это меня никто не известил! Вот и без меня начали обходиться. Сиди на складе — не тужи! В старики записали…» — думал Поликарп и, чтобы не подать виду, что он огорчен, приободрился:

— Ничего. На днях все узнаем. Я это дело быстро пронюхаю, что и как. И вы держите ухо востро: где что услышите — мне сообщите. Без нас не обойдутся. А мы с вами наготове должны быть.

— Наталья Поликарповна приехала? — спросила Анюта, взглянув на задумавшегося Чарэму.

— Приехала, приехала. Да вот сам не видел ее. Ожидаю, жду. Ушла куда-то.

Чарэма поднял голову:

— Мы подождем Наталью Поликарповну, нам очень нужно, — смущаясь, проговорил он.

Поликарп свернул самокрутку и, посматривая на молодых, любовался ими. «Хорошо на душе стало. Вот пришли — новость сказали мне, не обошли старика. Дочь им нужна. Все ж таки наша фамилия — не фунт изюма! Кхе!»

Прикурил, затянулся махорочным дымом. Почувствовал теплоту в горле.

«А не поженить ли их? Ишь, пара под стать друг другу! Это ничего, что нация другая. Семья на руднике жить будет. Новые в рабочем классе!»

Чарэма тоже закурил папиросу. Анюта закашлялась и, отвернувшись, поджала губы.

Поликарп приоткрыл дверь:

— Дочь придет — ругать будет… Дым коромыслом.

За дверями послышался густой девичий голос, немного простуженный.

— Здравствуйте, здравствуйте!

— Тс-с-с, — погрозил Поликарп пальцем смеющимся над чем-то Чарэме и Анюте, — это Наталья.

Вошла и остановилась на пороге гневная, встревоженная чем-то Наталья Белова, посмотрела на отца внимательно и строго.

Увидев смущенных молодых людей, удивленно воскликнула:

— О! Гости! Оч-чень хорошо!

Поликарп понял, что дочь не в духе.

Наталья, высокая, полная и стройная, в валенках, белом свитере, взглянула на всех большими лучистыми глазами, улыбнулась широкой доброй улыбкой.

«Переломила себя. В руки взяла. Какую-то тревогу затаила», — решил Поликарп.

Наталья сняла пальто, повесила его на крючок и одернула свитер.

— Мы не надолго! — сказал Чарэма.

— Почему же?.. Сейчас чай будем пить.

Чарэма топтался у порога, не решаясь заговорить.

— Вот Чарэма хочет узнать у вас, — начала Анюта, но он перебил ее:

— Я сам спрошу. Хотел узнать я: не были ли вы случайно на нашем стойбище? Это — пауль Суеват… Недалеко отсюда.

— А! Знаю. Ваша как фамилия? — прищурилась Белова, будто она на приеме больных, и стала походить на врача.

— Хантазеев я, Чарэма.

— Так это вы — Хантазеевы! Мне отец о вашей семье рассказывал.

— Да. Там живут мои родные. Вы были на стойбище? Там никто не болеет? — быстро спрашивал Чарэма.

— Нет, на Суевате, к сожалению, я не была. А что?

— Я давно не был на стойбище. Слышал сегодня, что моя мать, — Чарэма застеснялся, — у моей матери ребенок должен быть скоро… Родить она должна, и вот… заболела она. Заболела…

— Милый, все матери болеют, когда ждут ребенка, — улыбнулась Белова наивности парня. — Ничего с ней не случится. Придет время, родится ребенок, и все будет хорошо.

— Это всегда так? — недоверчиво спросил Чарэма и приложил руку к груди.

— Всегда. Там ей помогут. Фельдшер Язева на Суевате. И акушерки есть.

— Да-да!.. Ну, спасибо вам, Наталья Поликарповна, извините нас, мы пошли.

— Я на днях буду на Суевате, посмотрю, что там с мамой твоей. А у вас что? — обратилась Белова к Анюте.

Девушка покраснела.

— А мы вместе пришли.

Поликарп пошел проводить Анюту и Чарэму и понес чайник на кухню. «Однако, что с дочкой творится? Какая-то она сегодня строгая, серьезная. Откуда гонор такой? Еще ведь совсем девчонка, замужем не была… Двадцать семь годков всего… что-нибудь по работе случилось?»

Когда он вернулся, Наталья сидела за столом.

— Ну, здравствуй, отец! — нахмурилась.

«Вот это новое дело… Гроза!»

— Здравствуй, дочь… Сел.

— Хочу с тобой поговорить. Жалуются на тебя. Опять пьешь! Сколько раз прошу, прошу — не пей!

— Слухи это все! — отмахнулся Поликарп. — Слухи…

— Нет, не слухи! Все, все мне говорят, аж стыдно слушать: отец твой пьет, буянит. К Авдотье Водовозовой ходишь… Кто она тебе?

— Ее не замай. Степенная женщина. Чистая. Ты вот тоже… — хотел сказать: «К Селиванову ходишь, а разве он родня тебе?..»

Заходил по комнате. «Ах ты… Приехала, обрадовала и… ссора. Лекции, нотации пошли!» — остановился, развел руками.

— Ну, пью-пью, мила дочь. Пью! Ты вот в разъезде, а я один… — и замолчал, заметив, что дочь поднесла ладонь к глазам и закрыла их.

— Мала еще учить меня. Чего это ты… вздумала. Чать я… отец! — закричал он.

Увидел — заплакала Наталья. Сквозь слезы резким, прерывистым голосом она говорила:

— Просила тебя: здоровье береги… Думала, освобожу тебя от работы, чтоб отдыхал…

Застучало сердце. «Ах ты, ах ты! Обидел ее криком своим».

Подошел, обнял за плечи, погладил по голове. Долго не мог успокоиться и что-нибудь сказать…

«Бабы всегда ревут… чуть что… Надо перестать пить. Худая слава пошла. И на дочь тень!»

— Ну, нишкни, Наталья. Вот, понимаешь, ссора у нас. Заплачу сам. Да неужели уж отец с дочерью миром не поладят? Люди мы знатные, не топором тесаны. Ну, хожу к ней, к Водовозихе, душу отвести. Ну, кому препона от этого? Это дело великое! Известно — старики, языки чешем. А она душевный человек. М-да! Ну, по темноте своей за длинным рублем гонится. Как это молодые теперь говорят да в газетах печатается: пережиток капитализма. Слабость у нее на деньги. А у меня слабости нет! Я не пьяница, сама знаешь! А выпью иногда от… Ну, перестань! Ты вот укатишь на полмесяца, а старику и перемолвиться не с кем. Все куда-то спешат… Ну, прости старика.

Поликарп погладил дочь по щеке и, вздохнув, добавил:

— Давай чай пить. Должно быть, согрелся уже.

Пили чай молча.

Поликарп томился, поглядывая на дочь, не зная, простила она его или нет.

Наталья посмеивалась, заметив, что отец сидит грустный и смиренный. Когда Наталья заговорила, он понял, что дочь перестала на него сердиться.

Дочь рассказала ему о поездке, о том, что она скучала по дому и о нем, о том, как в пути ее встретила оленья упряжка, и она узнала в погонщике одного из своих пациентов-манси, которого вылечила год назад, как он обрадовался ей и, глупый, стал дарить живого оленя…

Кто-то постучал в окно.

Наталья покраснела и подошла к окнам, раздвинула занавеску, кивнула кому-то.

— Селиванов! — сказала она отцу и направилась к двери.

«Наверное, сегодня еще не встречались. Вот и зла поэтому, а я виноват. Хм, пью!» — подумал Поликарп и ушел к себе в комнату.

Вошел Селиванов, сорокалетний мужчина в кожаном пальто на меху, в белых бурках, бросил мягким простуженным басом «Здравствуйте» и подошел медленной походкой к вешалке, снимая с плеч кожаный реглан.

Поликарп давно знал Селиванова. С ним вместе они открыли рудник. Тогда он был простым общительным человеком. А теперь, когда Поликарп встречался с ним на руднике, Селиванов только кивал и проходил мимо. Видно, забот много.

Сейчас появление директора в их доме Поликарп воспринял как снисхождение с его стороны и с неудовольствием отметил, что он пришел вот не к Поликарпу, старому знакомому, а к его дочери. Вообще с некоторых пор Белов невзлюбил Селиванова за то, что дружба дочери с ним тянется долго и ни к каким результатам не приходит, а так только — одна морока, и считал, что жених он для Натальи неподходящий: старше намного и уже был когда-то женатым.

Наталья никогда не говорила отцу о своих взаимоотношениях с Селивановым, и поэтому Поликарп заключил, что свадьбы, конечно, никакой не получится, а если и решат они, то не скоро, и затянувшееся девичество дочери пугало и огорчало. Не любил Поликарп директора и за то, что он невнимателен к нему, как к работнику, не знает о его мечте и обиде. Гость поблагодарил Наталью за предложение садиться и, одернув френч, сел.

Глаза у Селиванова черные, усталые, лицо выбрито чисто, усы подкорочены. Сединка на висках подстрижена, отчего умное лицо его помолодело, стало красивым.

По тому, как он медленно садился на стул, как задумчиво смотрел перед собой, было видно, что Наталья встретила его холодно.

— Чаю хочешь? — равнодушно произнесла она, подвигая к нему масло и печенье.

— Спасибо. Не хочу, — улыбнулся Селиванов и немного помолчал.

— Знаешь… — оживленно сказал он, — а я был в новом забое. Мне сказали, что приходила ты. Ну, вот…

Наталья вспыхнула и, чтоб скрыть смущение, налила ему стакан чая.

— Узнал, что ты приехала, и по старой привычке постучал в окно, — глухо проговорил Селиванов и стал отпивать чай маленькими глотками.

— По дороге зашел?

— Какая ты сегодня сердитая. По дороге я мог и вчера зайти. Я говорю: узнал, что ты приехала, и прямо к тебе.

Наталья вздохнула.

— Пей, пей чай. Вот… сахар.

Селиванов погрустнел.

— Завтра партсобрание, — сообщил он, — ты готовишься?

— Да-да. Я готовлюсь.

…«Опять мороку тянут! Хоть бы поцеловались, что ли. Полмесяца не видались», — посочувствовал Селиванову Поликарп и услышал:

— Наташа, я так тосковал по тебе…

— Не надо, Иван… — прошептала Наталья и повеселела.

Селиванов поднял глаза и стал слушать, как она рассказывала о своей поездке по району, о трудных больных, о случае в дороге, когда нарты перевернулись на повороте и она завязла в снегу…

Потом он склонил голову и грустно посмотрел на нее.

— Наташа, почему ты не даешь ответа?.. Я все время один и один…

Наталья покраснела, взглянула на него исподлобья.

— Я не могу… Зачем торопиться? Я еще так мало тебя знаю.

— Вот он я — весь на виду.

Они замолчали. И Поликарп понял, что Наталья любит Селиванова и ей тяжело потерять или обидеть его.

«Вот ведь любят друг друга, а как маленькие дети. Селиванов-то… хы! Мужик! — неодобрительно заключил Поликарп. — Поставь вопрос ребром перед ней! Так-то, мол, и так-то! Выбирай!»

Белову стало жаль Селиванова. Ему захотелось войти сейчас в их комнату и поговорить о том, что нельзя так долго мучить друг друга, что уж если решили пожениться, коль любовь пришла, так нужно и доводить эту линию до конца, без намеков и вздохов… Захотелось ему заодно и узнать у Селиванова о возобновлении работ по электрификации, о том, имеют ли в виду при этом и его, Поликарпа Белова.

Но он не решился: не хотел мешать им и их тяжелой беседе.

«Пусть какая ни на есть, а все-таки беседа сердца сближает!»

Поликарп пожалел, что прослушал, чем закончился разговор, Наталья ласково сказала:

— Пойдем. Я провожу тебя… Уже поздно.

А Селиванову, видно, уходить не хотелось, видно, Наталья огорчила его чем-то.

— Пойдем пройдемся, — грустно сказал он ей в ответ. — Снег сегодня такой чистый и колючий… Наверно, последний… Оттаивает земля, — и уже с порога спросил:

— А где Поликарп Иванович?

— Спит он уже, — ответила Наталья.

«Ну, да! Сплю я, сплю! Как же. Эх, вы… молодежь!» — усмехнулся Поликарп и представил, как идут сейчас по рудничному поселку Селиванов и Наталья, оба молодые, ершистые, со своей «морокой» на душе. Представил и вздохнул, вспомнив, что у него со своей старухой все было проще и яснее, чем у них.