Поликарп скрывал от всех свою дружбу с вдовой Авдотьей Водовозовой, жившей одиноко и работавшей поваром в чайной. Он боялся, что об этом узнает дочь. От нее ему часто попадало за лишнюю рюмку и за поздние возвращения домой.

Белову нравилась хозяйственная, душевная вдова, к которой он зачастил последнее время. Нравились беседы с ней, в которых он в пьяной тоске изливал свои невзгоды. Вдова была на редкость чуткой и отзывчивой, как казалось Поликарпу, и понимала, как тяжело ему, старому, опытному электропроходчику, оттого, что работы по электрификации рудника давно уже свернуты, и его уже год как держат заведующим складом электроматериалов.

Понимала и то, что он хоть и горд за дочь — уважаемого всеми участкового врача, — но его беспокоят ее частые поездки по округе, затянувшееся девичество Натальи и одинокое отцовство.

Вдова жалела Поликарпа — веселого, добродушного человека — и втайне держала мысль о том, что со временем Поликарп привыкнет к ней, и, кто знает, может быть, проживут они остаток жизни вместе.

Ей нравился этот высокий сутуловатый человек с красивой рыжей бородой, его суховатое широкое лицо с колючими умными глазами и прямой гордый нос над прокуренными белесыми усами.

Авдотье льстило то, что он серьезно делится с ней мыслями и особой мечтой, и она часто думала, что они с Иванычем — родные души!

Мечта же его, опытного разведчика грунтов, «географа электролиний и прокладчика трасс», как он величал себя, работавшего в южных хлебных степях еще во время разрухи, состояла в том, чтобы «рабоче-крестьянская земля, вся Россия, на каждом километре сияла огнями от юга аж до самого Ледовитого океана».

Эта мечта и привела его сюда на Северный Урал и вот остановилась здесь, на этом маленьком руднике, где он нечаянно «споткнулся».

…В этот вечер в комнате Водовозовой было жарко натоплено, чисто вымыт пол и устлан дешевыми ковровыми дорожками. Под потолком ярко горела лампочка, освещая все углы, окна за ситцевыми занавесками, широкую кровать с горой подушек и старенький комод из дуба.

Хозяйка недавно пришла из бани. Она поставила перед Поликарпом графин сладкой клюквенной настойки и выпила со «своим сердечным стакашек».

Поликарп, хотя красного вина не любил, но от настойки не отказался, так как понимал доброе обхождение хозяйки и был согласен с ней, что «стопка здоровью не повредит; пей пьяно, да ходи прямо»!

Сама она, толстая и малоподвижная, с круглым расплывшимся лицом и зелеными умными глазами, одетая в темную кофту и широкую юбку, разомлев, сидела за столом, румяная, чистолицая, и вязала чулки, слушая надтреснутый голос Поликарпа.

— Сердцу неспокойно! — растягивал он, покуривая махорку и стряхивая пепел на блюдце; вздыхал и посматривал на Авдотью, замечая, что она слушает его и тоже вздыхает.

— Одна отрада человеку — мечтания. Вот возьмем к примеру меня. Что я за фрукт? Я дельный мастер. Свое дело ведаю, явно. Так нет — отстранили… Им только рудник, и… точка. А мне — мало! Мне простор подавай… Огни по всей тундре чтоб! Распрекрасота! Чтоб столбы высоковольтные друг за дружкой, как в караване, бежали! Эх, дошагать бы, домахнуть бы туда, где океан шумит, где льды, камень и ветра…

— Знамо дело, — вторила Авдотья в тон Поликарпу. — Осветить бы ее, тундру-то, согреть электричеством, да и заселить пустырь людьми. А то одни снега!

— Во! Во! Авдотьюшка, правильно. Вся моя жизнь в обнимку с мечтой этой. Вот в старину еще засек дальний километр, взял на прицел его — и всю жизнь пешком сюда. Столбы ставил от Оренбурга и Челябы до Ивделя аж! И всюду мне почет, потому как я землю знаю, грунты…

Авдотья смотрела, как Поликарп лохматил свою красивую рыжую бороду с медным отливом, как он ерзал на стуле, и жалела его: «Мается, сердешный… Вот мечта человеку покоя не дает. Чудаковатый старик, хороший», — а вслух говорила:

— Небось, начальство понимает, что к чему. Не один ты на руднике-то. Работы уйма. Эку гору своротили! И возят и возят руду…

— Рудник рудником. А электрификация заглавнее должна быть, — возражал ей Белов и хмурился, а потом снова оживлялся… — Туда бы, к океану! Там простору-то! Простор-то широкий. Пожалуйста, только работай! А тут сказали: «На покой». Вот тебе склад и заведуй! Не против я, коль нет пока дела. Но это тоже не награда, не тот за все труды привет.

И он замолкал, махнув рукой.

— Только ты, Авдотьюшка-голубка, и успокаиваешь… Для меня ласковое слово дорого!

«Голубка» тяжело поднималась, подоткнув юбки, и, шлепая босыми ногами по дорожке, усаживалась поудобнее с Поликарпом рядом и прятала его колючую, щетинистую голову у себя на груди.

— Умная ты у меня, прямо беда! — восхищался Авдотьей Поликарп и закрывал глаза. Ему становилось легко от ее поздней женской ласки, и он иногда шутил над ней:

— Нашла забубенного на Севере. Сбежала из вологодских хоромов за длинным рублем, — и, осматривая пустые углы ее комнаты, продолжал увещевать свою Авдотью: — М-да. Бедновато живешь. Все в чулок деньги прячешь, по сундукам. Эх, горе ты мое. Ну зачем тебе рубли, сама ты посуди? Детей не рожаешь, муж не пьяница по причине смертности…

Авдотья не обижалась, ибо знала, что Поликарп говорит все это просто так: надо же о чем-то говорить. Она только тихо смеялась и, толкнув его в бок, оправдывалась:

— Деньги человеку жить не помешают. Приемной дочери шлю. В институте она в Ленинграде учится. Поди, тяжело ей… У меня, может, тоже мечта есть, покраше твоей…

И опять продолжались разговоры обо всем на свете, в которых Поликарп отводил душу и забывал о своей обиде.

Но разговоры всегда возвращались к его мечте, и снова он рассказывал вдове свою «автогеографию», и снова Авдотья жалела его или советовала что-нибудь.

— В ЦК напиши о боли своей — сразу дело в ход пойдет.

Поликарп смеялся, поглаживая усы, и удивлялся, как это ей могла прийти в голову такая мысль.

— Что ты, дура! Эка печаль! Мало заботы у них, кроме моей.

Задетый за живое смелостью Авдотьи, Поликарп вспоминает о прошлом и рассказывает о себе…

— Да-а. Края у тундры широки. Ведь это я провел высоковольтку на рудник. Это я облазил горы, прошел таежные леса, разведывал грунты… В этом деле следопытом быть нужно… Мои отчеты инженеры на заметку брали, слушали меня и уважали. Все знали Поликарпа Белова — электростроителя. Портрет мой размером 60 на 80 на Доске почета висел… А тут сомнение взяло, отстранили.

— Может, нужды в тебе пока нет, — вставила Авдотья.

— Как же нет?! Во мне всегда нужда, потому как я мастер своего дела. Скажи, масштабы малы у начальства, это другая запятая. Тем паче — обиднее всего — в старики записали. Всучили склад — сторожи его.

Поликарп и Авдотья помолчали, думая каждый о своем.

— А я, бывало… — начинал Поликарп и, махнув рукой, замолкал, видимо, вспоминая, как «бывало». — Э! Да и что говорить, когда нечего говорить… Не то бывало. Вот гражданская война отгрохотала, спустили из ВЦИКа директиву на юг: начать электрификацию хлебных районов. Кругом разруха, неурожай, а тут — ставь столбы, тяни провода! Я тогда под Оренбургом в экспедиции работал. Включился в это дело. Потянулись по трактам подводы, везли смолёные столбы. От деревни до деревни провода тянули. Степь, пыль, с материалами нехватка — ни гвоздей, ни лопат. Но это полбеды. Утром встаешь, на стоянке, глянь, столбы подрезаны, провода оборваны. Кулачье, знамо дело, кто же? Так, значит, приготовься к бою!.. И вот, когда поставлен был последний столб да свет в деревнях загорелся — что ты думаешь? — поискали бы счастливей нас! Ровнее струн на балалайке провода небо расчертили. Вот! А ты говоришь, нужды во мне нет. Масштабы малы у начальства — так-то вернее…

В словах Поликарпа Авдотья чувствовала правду и готова была слушать и слушать его беззлобные хвастливые жалобы и все более уверяться, что человек мается не зря и что нужно его поддержать, помочь ему ласковым словом, которое для него дорого.

Сегодня Поликарп рано заторопился домой. Она поняла, что старик ожидает дочь, и не стала уговаривать его погостить подольше.

Авдотья только спросила, как всегда:

— Когда придешь?

На что Поликарп степенно ответил:

— На днях. Приду, куда я денусь. Рядом живем, — и пошел успокоенный, с тихой грустью на сердце, уверенный в своей правоте.

По дороге он думал, что есть на руднике «параллельная душа» Авдотья, которой он выкладывает все, «как на духу», и жалел о том, что с дочерью, занятой собой и работой, таких разговоров не получалось.