Чарэма у конторы рудоуправления ждал нормировщицу Анюту.

Дул вечерний холодный ветер, откуда-то сыпал мелкий колючий снежок. Одинокая высокая сосна раскачивалась и скрипела, ее ветви хлестали по железной крыше конторы. Чарэма зябко поеживался и, чтобы согреться, ходил по крыльцу и насвистывал что-то. Он закурил папиросу, стало теплее.

Это Анюта подарила ему пачку папирос «Шахтерские».

— Знаешь, Чарэма, — сказала она ему, — в перерыв зашла в магазин просто так. Неудобно было ничего не купить. Вспомнила, что ты куришь. Вот и купила.

Чарэма посмотрел в ее синие глаза, улыбнулся веснушкам на ее курносом лице, и, когда она вложила папиросы в его руку, он подумал: «Заботливая».

Анюта долго не шла. После смены он проводил ее в контору. Она сказала: «Подожди немного. Я сейчас вернусь — только сдам наряды и сделаю форму два».

Контора стояла на самой горе, и отсюда Чарэма видел весь рабочий поселок и шахты рудника.

«Это еще не город… — думал он. — Вот в песне поется: «Есть на севере хороший городок». Это про наш рудник поется. Про наши снега и метель. На шахтах снега совсем не осталось — растаял от пара. Там много глины и железной руды.

Когда мы прибыли с Поликарпом Беловым сюда на рудник, я работал сначала взрывником. Интересное дело было. Заложишь аммонал в щель, шнур догорит, и взрывается гора… Если лопатами копать, много дней и рабочих нужно.

А потом Поликарп стал меня учить электричество проводить в дома и шахты. Монтером и электриком меня звали. Весь поселок в огнях сейчас! В общежитие придешь, кнопку на выключателе нажмешь — и свет в лампочке загорается.

А вчера новый забой открыли. Шахту «Звездой» назвали. Столбы уже поставили. Завтра ток подключать, будем. Анюта что-то долго не идет!»

На рудничный поселок опускалась ночь. Там, внизу, у горы, огонь в окнах мерцал ярким светом, манил уютом и теплом. А здесь метался ветер, рассеивал колючие снежинки под электрической лампой и, казалось, заглушал скрип экскаваторов, лязг самосвалов и грохот руды, высыпающейся из ковша. Лампочки мигали по всем забоям, как фонарики, — свет от ветра то гаснул, то вспыхивал снова.

Было тихо на площади у сосновой чащи, где стояли клуб, контора, школа и медпункт. Дорога огибала здание управления рудника и шла по берегу мимо домов рабочего поселка.

Чарэма присел на скользкие обтесанные бревна и поднял воротник полушубка. «Анюта — русская девушка, милая девушка. Хорошая невеста будет. Чья?..» — подумав об этом, Чарэма почувствовал, как тревожно забилось сердце. Ему почудилось, что Анюта, конечно, дружит с ним просто так, как со всеми. Она может крепко полюбить другого и тогда будет говорить при встрече с Чарэмой только «Здравствуй!» и забудет его.

Разве мало хороших русских парней, грамотных и красивых?! Много женихов для Анюты на руднике — веселых и сильных. Выбирай любого! А Чарэма — манси. Голова большая, скулы широкие, глаза маленькие. Некрасивый. Фу! Лицо рябоватое. Оспой в детстве болел…

У Чарэмы заныло сердце, он погладил ладонью щеки, встал и пошел к крыльцу конторы.

«В школу осенью пойду. Учиться со всеми буду. Грамотным стану. Анюта говорит: учиться надо. Книги читать… Умная Анюта… Хорошая невеста будет… Чья?..»

Чарэма остановился: «Большим человеком надо стать. Сейчас кто я? Монтер-электрик! Можно меня полюбить? А за что? Не знаю…»

Ветер утих. Стало теплее. Снежинки не кололи, таяли на лице. Чарэма опустил воротник и шагнул к площади.

Анюта звала в контору. «Замерзнешь на улице — сказала, — там теплее, идем!» Не пошел Чарэма: «Люди там… Еще скажут: влюбился Чарэма — по лицу видно. Всегда у меня щеки краснеют, если встречают люди нас вдвоем с Анютой».

Чарэма остановился, увидев, как из подъезда рудоуправления вышел грузный человек в малице и унтах, с трубкой во рту.

Вздрогнуло сердце. Рванулся Чарэма. Остановился. Кто это?!

К сердцу волной подкатила тоска по стойбищу, оленям и широкой тундре.

Когда человек в малице закурил трубку и поднял глаза, Чарэма узнал Акрынова — директора совхоза и зажмурился от радости. Заголубели озера… заколыхались травы тундры, дымки юрт. Послышался веселый лай собак, мерные грустные звуки санголты[4], мычанье оленьих стад, звон колокольчиков, когда бегут олени, и крики погонщиков «Хола! Эгей!». Увидел печальные глаза матери, суровое лицо отца.

Крикнул:

— Рума Акрынов!

Акрынов подошел, узнал, улыбнулся, хлопнул тяжелой рукой по плечу Чарэмы, обнял его, прижавшись щекой, и мягко произнес:

— Паче, рума. Здравствуй.

Повеяло родным, заботливым, отцовским…

Чарэма порывисто обхватил Акрынова, тоже припал щекой:

— Паче, паче, — потащил директора к бревнам, закружил.

Акрынов смеялся:

— Я не сразу узнал тебя, Чарэма. Ты вырос, чистый какой стал и косички остриг! И в полушубке и в сапогах. Совсем на русского похож. Емас! Хорошо.

— Нет, я манси, манси! — Застучал себя кулаком в грудь Чарэма. — Двадцать лет недавно стало. Мужчина! А косички пусть старики носят. Так лучше, смотри! — Чарэма снял шапку и наклонил черную, подстриженную под бокс голову. — На руднике только у женщин косички.

Оба они рассмеялись и сели на бревна. Акрынов курил, осматривал Чарэму.

— Давно не видел тебя. Давно не был ты в совхозе, однако. Совхоз теперь большей стал. Десять тысяч голов оленей. — Акрынов махнул рукой в сторону, будто отсчитал на воображаемых счетах десять тысяч. — Три тысячи приплода. Молодняк! Да?! — и снова махнул рукой в правую сторону.

Чарэма кивал, поддакивал, вздыхал: ему хотелось спросить о стойбище, об отце и матери. Акрынов продолжал рассказывать о том, каким большим стал мансийский пауль, сколько построили изб, загонов, сколько ветврачей и зоотехников приехало к ним на работу и как радовались оленеводы, когда их премировали. А сейчас Акрынов был у Селиванова, директора рудника, в кабинете и долго беседовал с ним об одном хорошем деле. Свет будет гореть во всех домах. Селиванов — большой рума Акрынову. Обещание дал… Скоро свет проведут в мансийский поселок!

Чарэма слушал Акрынова и радовался, что все идет так хорошо, что и он сам думал о том, чтобы электрифицировать совхоз, когда стал работать электриком. А теперь неплохо бы попасть в бригаду, которой поручат эту работу. Узнать надо, когда начнут это большое дело.

— Ты теперь другим человеком стал, — погладил Акрынов Чарэму по спине и хитровато прищурился. — К нам в пауль и не вернешься… Забыл ты стойбище, где родился. И мать с отцом забыл. Да?

Чарэма наклонил голову.

— Ильча другого сына родит. Или дочь… Дочь красивая будет, мать сильно любить будет. Болеет Ильча. Фельдшер ее лечит.

Чарэма погрустнел, услышав о том, что мать заболела, подумал: «Уйду я отсюда… Я там должен быть. К оленям уйду», — представил, как будет уезжать к себе на стойбище, покидать рудник, как будет прощаться с товарищами, со всей бригадой электриков, которая слушается и любит его, и ему стало жалко рудник и тяжело на сердце оттого, что придется потерять столько друзей…

Вслух сказал:

— Брошу рудник. Уйду отсюда на стойбище.

Акрынов прищурился, пропал в его глазах веселый огонек.

— Дурак, парень! — крикнул громко по-мансийски и покачал головой. — Ты вылечить мать собрался?! Без тебя доктор обойдется. Нельзя работу бросать. Уй, нехорошо! Почет потеряешь — все потеряешь!

Чарэма вздохнул: «Правда, без меня обойдется доктор». Акрынов же, видя, как погрустнел Чарэма, пожалел парня, положил руку на плечо, мягко произнес:

— Побывать дома надо.

Чарэма спросил о матери:

— Тяжело больна?

— Когда рожают, всегда тяжело, — ответил Акрынов. — Не грусти, поправится мать. Сына или дочь родит. Брат или сестра у тебя будет. Хорошо, — быстро сказал: — Прощай, матери привет передам! — помахал рукой и ушел, оставив растерянного Чарэму.

— Чарэма!

Оглянулся на нежный девичий голос: Анюта стоит на крыльце конторы, прислонившись спиной к выступу стены.

— Не хотела мешать разговору.

Анюта сбежала по ступенькам и, поскользнувшись, чуть не упала. Чарэма поддержал ее.

— Заждался меня? Эх ты! Шел бы к себе в общежитие отдыхать. Задержалась я.

Анюта встала перед ним — в плаще, лицо мягкое, в круглых больших глазах синие искорки. Родная Анюта! Походка плавная, руки порывистые, голос звонкий, напевный.

— Почему хмурый такой?

— Ты все слышала?

— Все слышала.

— Идем!

Чарэма взял ее под руку, надвинул малахай на лоб.

— Куда? — спросила Анюта и пошла рядом, — стараясь идти в ногу.

— Туда идем. Прямо. Просто так идем…

Анюта видит встревоженное лицо Чарэмы, он смотрит ей в глаза, и она как бы смущается своего курносого носа, веснушек на лице и, как всегда, немного отворачивается, смотрит чуть в сторону.

— Домой уехать хотел, а завтра ток подключать в новом забое. Как без меня бригада останется?

— Нужно поехать, повидаться с мамой, — советует Анюта.

— Отец злой на меня теперь. Домой нельзя мне приехать. Великий гнев отца еще не прошел. Ссора большой была. Не согласен отец был и проклял меня, когда я с другими на рудник ушел.

Анюта прижалась к плечу Чарэмы:

— Может быть, отец перестал на тебя сердиться? А почему мама заболела?

— Не знаю. Братишка скоро будет у меня. Акрынов сказал, что она родить скоро должна.

— Давай пойдем к Поликарпу Ивановичу, а?

Чарэма остановился:

— Зачем?

— У него дочь, Наталья Поликарповна, участковый врач. Может быть, приехала. А вдруг она случайно на вашем стойбище была, раз по всей округе больных лечит.

— Узнать нужно! Может быть, и была.

Повеселел Чарэма, зашагал быстрее.

— Правильно, Анюта. Пойдем к Поликарпу. Акрынов говорит, что в наш пауль свет будут проводить. Когда начнут, не знаешь? Может, Поликарп знает.

В доме, где жили Беловы, Поликарпа не оказалось. Рядом в общежитии было шумно и весело. Играл баян, слышалась песня. Анюта и Чарэма решили подождать Белова и пошли в общежитие к товарищам.