Сменно-встречное совещание уже подходило к концу. В красном уголке цеха, кроме мастеров, сталеваров, машинистов, крановщиков и канавных, находились представитель из Москвы Подобедов, начальник цеха Мозговой, и у самой двери незаметно сидел мастер Зарубин.

Виктор обрадованно подумал, что отец пришел, чтобы своим присутствием подбодрить его, но Павел Михеевич смотрел на него строго и недружелюбно. Виктор заметил, что отец недобро посматривает и на Быкова, но слушает его внимательно.

— Состояние печи — добротное. Сменное оборудование — желоба, чаши, ковши — на месте. Я думаю, что можно начинать.

Было слышно, как крякнул Зарубин и тревожно заерзал на стуле. С тех пор, как Павел Михеевич по болезни уволился с завода, он стал раздражительным и нервным, но сегодня он волновался по другому поводу и ждал удобного момента, чтобы высказаться, предостеречь, остановить непутевую затею сына.

Хвастливое заявление Быкова о добротном состоянии печи больно резануло его слух, и когда начальник мартеновского цеха Мозговой, о чем-то пошептавшись с представителем из Москвы, спросил его: «Вы что-то хотите сказать, Павел Михеевич?», Зарубин поднялся. Подобедов пригласил его к столу.

— Скажу. Я отсюда скажу свое мнение.

Сталевары, сидевшие спокойно и мудро, зашевелились, послышался шорох шепота, шуршание роб, а потом все притихли.

— Я много раз говорил сыну… Хм… инженеру Виктору Павловичу об этом… — Зарубин откашлялся, смутился и уже стал мысленно клясть себя, что зря он притащился сюда, не вовремя — и ему вдруг стало жалко сына.

— О чем же вы говорили сыну-инженеру? — мягко улыбаясь и протирая очки, спросил Подобедов.

— Ну, это наше семейное… А только мое мнение такое. Шестая печь, на которой будет произведена пробная плавка особой стали, стара. И совсем она не добротная, как хвалил ее здесь Быков. Она, как мне помнится, уже выдала столько плавок, что, пожалуй, скоро на ней не только особой, а и простой стали не сваришь…

Виктор почувствовал, как у него краснеют щеки. «Неужели отец прав?»

Быков сидел рядом с невозмутимым видом, только брови его нервически подергивались, и это говорило о том, что самолюбие мастера задето.

Когда Зарубин сел, Быков всмотрелся в Мозгового, как бы ища поддержки, но начальник цеха кивал ему: мол, говори.

— Ты не пугай нас, Павел… — начал, усмехаясь, Быков. — Здесь люди на работу пришли, а не разводить дискуссии.

«Ах, зачем он так: «на работу пришли»? Обидит отца…» — неприязненно подумал о Быкове Виктор.

А Быков уже разводил руками, рубил воздух ладонью и зло волновался, как на трибуне.

— Все подтвердят, что мы на этой печи варим сталь разных марок, различного назначения. И нержавеющие, и жароупорные, и хрупкие, и марганцовистые, и самозакаливающиеся, и даже хромоникелевые. Повторяю: печь добротная, и уж как-нибудь особую сталь марки Виктора Павловича она выдержит. Тем более, если учесть, что это начинаются первые пробные плавки.

Зарубин не сдавался.

— Я не зря пришел сюда, когда узнал, что особую марку будут варить на шестой печи. За двадцать пять лет работы эту печь я знаю, как свое сердце.

Все притихли. Все знали, что у Павла Михеевича больное сердце, и уж если он заговорил о нем, то не зря.

— Эта печь давно стала старушкой. Она поизносилась…

— А другие печи? — перебил Зарубина Быков.

— И другие не лучше. Вся разница в том, что на шестую за все годы наваливали столько, что иногда она не гудела, а трещала… Еще бы — премиальная печь, скоростная, боевая любимица всего мартеновского цеха.

Раздались голоса:

— Правильно говорит мастер Зарубин.

— Надо тщательно подготовиться.

— Попробуем! Не такую сталь варили!

Мозговой постучал карандашом по столу. Виктор поднял руку.

— Товарищи! Мы поставлены в исключительные условия. Время у нас ограничено, и не надо вдаваться в панику. Прав или неправ мастер Зарубин, но особая марка стали должна быть выплавлена. Я как инженер, как коммунист, как, наконец, изобретатель не имею права торговаться на совещании, когда все подготовлено, решено и ждет плавка.

Павел Михеевич вытер платком лоб и встретился глазами с сыном. Сказал извиняющимся тоном:

— Я, что ж, я только предупредить хотел. Дело-то не шуточное. Оно известно, наши души постарше…

Виктор опять вспомнил спор с отцом. Неверие отца камнем ложилось на душу.

Иван Сидорович Быков уверен, а отец — нет. Неужели отец завидует Быкову? Не может быть. Ведь скоро они породнятся, когда он женится на Клавдии.

«Да, завидует!» — решил Виктор и почувствовал невольное расположение к Быкову, к его уверенности и неприязнь к брюзжанию отца. «Наши души постарше…» — слышалось в ушах, как издевка.

И снова они встретились глазами.

— Отец! У меня плавка!

— Сын! У тебя ошибка!

Мозговой погладил ладонями небритые щеки.

— Здесь работа и… государство. Семейные споры разрешайте дома. Виктор Павлович, кого включите старшим на пробную плавку? Решайте.

Виктор Зарубин знал, что только отец может занять это почетное место и помочь ему, но было стыдно говорить об этом при всех, и он определил:

— Быкова.

Павел Михеевич крикнул:

— Эх! Еще одна ошибка!

* * *

И вот началось… Иван Сидорович Быков доложил Виктору, что печь в хорошем состоянии, проверены им лично подина, откосы, свод, исправлена система управления, охлаждения. Форсунки работают хорошо.

Вот начал литься в ковши металл, сваренный предыдущей сменой. Виктор дал команду приступить к заправке.

— Заправочку сделаем в два счета! — подмигнул Быков Виктору. Тот улыбнулся, мысленно похвалил старшего: «Настырный дядька!» и скомандовал:

— Убавить подачу топлива и воздуха!

«Так. Подина в исправности. Надо на полном газу закрыть летку», — подумал Виктор и заметил, как подручный с рабочей площадки точным броском лопаты, полной магнезита, перебил струю вытекающего шлака.

Уже подвезена шихта, и идет завалка мартеновской печи особым металлоломом. Печь достаточно горяча.

— Прибавить газу!

Прошел напряженный час.

Вот уже заваливают в печь чугунные чушки.

— Температура?

Виктор следил за машинистом завалочной машины, слышал грохот, видел в стороне Подобедова, Мозгового, а рядом с собой сталеваров, подручных и даже взглянул на кабинку крана под кровлей цеха, но отца нигде не было.

И вот уже началась доводка стали, осталось отдать последние команды сталеварам, вот уже Быков стоит у пульта, весь багровый и торжественный от пламени, а отца нигде не видно, будто бросил он вызов своему сыну и не хочет присутствовать при его позоре.

* * *

Павел Михеевич направился домой, хотя покидать завод ему было тяжело и стыдно. Стыдно потому, что в одном из бесчисленных корпусов металлургического комбината, в том самом мартеновском цехе, где он оставил столько лет работы, сейчас «орудовал» его сын, и не просто руководил плавкой, а выполнял большое государственное дело. Справится ли он?

Павлу Михеевичу показалось, что он будто бежал с поля боя… И надо же ему было прийти в такой день! «Могут еще подумать, что я завидую…» Зарубин уже подходил к проходной и достал свой бессрочный почетный пропуск, но, оглянувшись на завод и заметив над высокими трубами мартеновского цеха густой черный дым с тяжелым клубящимся пламенем, подумал, что в шестую печь дали слишком много газа, усомнился: а может, так и надо, и спрятал пропуск обратно. «Да… пропуск. Входи и выходи. А куда? Входи на работу… Вот вошел, посмотрел, поспорил, а работы не сделал никакой. А теперь выходи… А куда? Домой. А там что, черемуху лелеять? Но ведь она уже отцвела…»

— О чем задумался, Павел Михеевич? — окликнул Зарубина вахтер. — Не хочется покидать территорию? А?

Вахтер засмеялся и протянул Зарубину папиросы. Павел Михеевич хотел сказать «Не курю. Нельзя мне», но махнул рукой, вздохнул и произнес:

— Давай, что ли, по одной.

Вахтер был тот самый, который всегда смотрел в лицо Павла Михеевича, когда тот приходил на работу, и только кивал и не заглядывал в пропуск.

— Мрачный ты… Зарубин. А отчего? Не знаю…

«Ну, пойдет сейчас молоть! Только слушай!» Павел Михеевич затянулся папироской и закашлялся. В горле загорчило.

Вахтер, очевидно, раздумал «молоть», потому что к воротам подъезжала колонна грузовых автомашин со строительными материалами. Павел Михеевич затянулся еще раз и заметил, как дрожит папироса в руке. Он прошел в сквер и сел на скамейку, не замечая, что она пыльная, и все вокруг пыльное: и асфальтированная площадка, и стручкастые, сомлевшие от духоты акации, и воздух с дымом и гарью от заводских труб. Только небо было безоблачное, синее.

От солнца слепило глаза, и на душе было муторно, захлестнула ее немощная стариковская печаль так, что, казалось, и деваться некуда.

За заводским прудом виднелся в мареве новый белокаменный город, зеленая полоска степи, далекая, сизо-голубая, будто стеклянная, гряда Уральских гор, а над ними слоеные и круглые кучевые облака, словно снежные сугробы. От них на землю падала тень, как раз на тот берег, где стоял дом Павла Михеевича и где давно уже отцвела черемуха. Павел Михеевич с болью подумал о том, что дома ему будет неловко смотреть в глаза сыну, и где-то в глубине души шевельнулась непрошеная гордость и утешение, которое предательски оправдывало: мол, еще не известно, справится ли Быков, как мастер, со сложным мартеновским процессом и каков-то будет результат плавки…

«Эх, дурень ты, дурень…» — выругал себя Зарубин и, решив все-таки дождаться Виктора, бросил недокуренную папиросу в урну.