На лицах дрожит отсвет расплавленной космической стали. Он ярче простой и обычной нержавейки.

Все сталевары на своих местах. В специальных защитных очках, в специальной защитной рабочей одежде.

У Виктора Зарубина дрожали руки. «Сожми в кулак нервы, дорогой, — сначала приказал он себе. — Сейчас начнется самое главное».

— Ложку! — спокойно и четко крикнул он, и в ответ ему, как у военных, раздался взволнованный и решительный отклик:

— Есть ложка!

В смотровое окошечко было видно, как медленно кипела и тяжело переворачивалась добела расплавленная сталь.

Виктор чувствовал, как у него пульсировала жилка на виске, там, где уже начала пробиваться седина, а сейчас в мозгу раздавались слова-мысли: «Клава, сталь… Сталь, Клава…»

— Открыть окно!

И вот уже раздался испуганный, торопливый и, как послышалось Виктору, чей-то хрипловатый басок.

— Есть открыть окно. Я сам открою!

Виктор обернулся. Он только успел увидеть большого, неуклюжего Быкова, его озаренную отсветом волосатую руку. Эта рука почему-то неуверенно вкладывала рубильник в губки на щите. Неужели он перепуган, его будущий тесть? А чем? Не нужно думать об этом.

— Пробу! — властно приказал Виктор и сразу повеселел. В длинной железной специально хромированной ложке сталь сверкала осколком солнца. Виктор видел, что этот осколок окружен сиянием, будто короной. Он отогнал предательскую мысль: «И на солнце бывают тоже пятна», потому что увидел Клавдию. Она, наверное, бежала бегом из экспресс-лаборатории — и вот сейчас стоит с ним рядом, приложив руку к сердцу.

— Ой, дай отдышаться. Я поцелую тебя при всех… На счастье!

Сталевары не отворачивались. Они и сами готовы были целовать инженера Зарубина и ждать анализа пробы. Все уже знали, что лаборантка Клавдия Быкова — будущая жена Виктора Павловича, и что же здесь особенного, если невеста поцелует будущего мужа, да еще в такой ответственный день! Клавдия ушла в лабораторию, унесла с собой пробу на анализ, Виктор смотрел ей вслед и гадал: обернется ли она, помашет ли ему рукой, но Клавдия не обернулась, а ему так хотелось этого! Ведь она унесла с собой судьбу особой марки стали — его судьбу! За десять минут, пока не проверят молотом металл на прочность и ковкость, пока не зашуршит в руках священный листок бумаги с точным анализом, решалась судьба особой марки стали. Десять минут! Разве они вместят в себя целые годы учебы, работы, бессонных ночей, трепет открытия, опыты, неверие друзей, учителей, неверие самому себе и отчаяние.

Виктор вспомнил, как в школе «глотал книги» Циолковского, часами просиживал на чердаке и рассматривал в бинокль крупные ночные звезды далеко-далеко в небе. Чудак!

Завороженно смотрел, если проплывал самолет, как важная птица в голубом океане дневного неба. Тогда-то он и подался в авиационный институт, но не прошел по конкурсу. Дома отец ласково ударил его по плечу: «Ну, не вешай головы. Идем на завод подручным!»

Целый год он проработал у мартеновских печей, изучал на практике различные сорта сталей. Вот тогда-то и родилась у него дерзкая идея найти состав особой прочной стали для звездных кораблей и космических полетов. И уже в металлургическом институте, в аспирантуре он открыл, наконец, этот состав, подтвержденный пока только теоретически сложной формулой, а потом успешно защитил диссертацию. Правда, один из профессоров сказал ему: «Смело, смело, молодой человек. Но это пока теория, а вот посмотрим, что получится на практике…»

И вот сегодня наступило это «что получится на практике». Да, на практике труднее. Не знаешь, что сварит тебе печь. А сколько «теоретических» волнений было, когда вставал вопрос: вряд ли сваришь такую сталь в обыкновенной мартеновской печи. Сконструировать новую он не мог, он только знал сталь. И вот сегодня первая плавка. Он доказал теоретически, что можно варить новую марку стали в простой мартеновской. И когда ему разрешили этот эксперимент и спросили, где он желает провести испытания, он указал на Железногорский металлургический комбинат, где работает мастером отец…

А отец?!. Не поверил, отговаривал. А может быть, обидно ему… И вот нет его сейчас рядом.

Через десять минут Клавдия принесла листок с анализом. Все окружили Виктора, а Клавдия отступила в сторону, спряталась за спины других. Он заметил бледность на ее лице и странно моргающие глаза, когда она подавала ему эту простую бумажку — его судьбу. Виктор вытер пот на лбу. Все ждали, смотрели на него, торжественно молчали. Рука его с листком бумаги дрожала.

— Ну!

Это выдохнул Быков, и Виктор вспомнил его хрипловатый басок «есть открыть окно».

— Обыкновенная жароупорная… — Виктор выждал паузу и виновато улыбнулся. — Но… прочности необыкновенной. Конечно, это не та особая сталь, о которой я мечтал.

— Не горюй, сынок! — вдруг раздался громкий и бодрый голос отца. Павел Михеевич стоял с ним рядом и похлопывал его по плечу. — Будет особая!.. Вот попроси товарища Подобедова разрешить нам повторную плавку…

Подобедов взял у Виктора листок с анализом, положил к себе в карман и развел руками:

— Это у Виктора Павловича надо просить разрешения…

Все облегченно вздохнули. И Виктор тоже. И вот уже огненная река стали течет по желобу в ковши, в изложницы, а вокруг светло-светло, будто рядом солнце.

* * *

Небо заволокло тучами. Сине-сизые, грозовые, они обложили город, скрыли солнце, и теперь на земле стало темно, будто вечером в сумерки. От заводского пруда дул прохладный ветерок, акации шелестели и сухо терлись стручками. Виктор не замечал этого. Он был мрачен, подавлен, будто провинился в чем-то большом и важном.

Когда они вышли из проходной завода вчетвером, Подобедов и отец взяли Клавдию под руки, а он отстал немного, сделав вид, что ищет папиросы, чтоб закурить.

«В чем же моя ошибка? Неужели я ошибся в расчетах? Или, действительно, прав отец, что шестой печи необходим капитальный ремонт? А если повторную плавку провести на другой печи? Но и другие, кажется, не новее, чем шестая… Может, я не доглядел чего-нибудь или Быков поторопился уверить меня в полном успехе?

В общем, и я тоже поторопился. Сунулся поперек батьки в пекло, и вот получился первый блин комом! В следующий раз сам приму печь и все, досконально все проверю!» — решил Виктор и услышал громкий голос отца.

— Здоровье мое отличное! — воскликнул Зарубин. — Сердце работает, как форсунка! Отдохнул я. Честное металлургическое, прямо-таки устал от отдыха!

Отец был весел. Подобедов и Клавдия смеялись. Виктор смотрел на них и недоумевал, как можно смеяться в такой день, когда у него ничего не вышло, когда вместо особой космической стали, словно в насмешку, печь выдала ему обыкновенную жароупорную сталь! «Хорошо еще, что Подобедов разрешил повторить пробу. Значит, он все-таки уверен в полном успехе, значит, нет нужды вешать голову! А ты как думал?! Рраз и готово?! Заправочка, плавочка, и пожалуйте вам особую? Нет… поработать надо…»

Виктор смотрел на широкую спину Подобедова, видел, как он неторопливо шагает, а рядом Клавдия, отец, и немного успокоился.

Они прошли площадь к густым тополям, насаженным по обе стороны шоссе, и попали в белое облако тополиного пуха, хлопьями плывшего по воздуху. Подобедов замедлил шаги и обернулся:

— Виктор Павлович! Что-то вы отстали, батенька!

— Да нет, я иду следом. Так просто взгрустнулось.

Виктор догнал их, и они зашагали дальше все вместе, рядом. Отец улыбался чему-то, держа Клавдию под руку, и Виктор заметил, что отец помолодел, раскраснелся, только на усах его пушилась тополиная вата, отчего они казались седыми и воинственно топорщились.

— Смотри, Виктор Павлович, отобью я у тебя невесту… Вот сейчас зайдем в ресторан имени нашей рудной горы, матушки-кормилицы «Атач» да свадьбу сыграем! А заодно и плавку вспрыснем!

Клавдия и Подобедов рассмеялись. Виктор засмеялся тоже.

— Свадьбу сыграть можно, а вот за плавку пить еще рано. Что-то отец весел сегодня?

— А что мне не веселиться, когда, можно сказать, я заново родился.

Зарубин подмигнул Подобедову и Клавдии.

— Вы что-то скрываете от меня… — Виктор стряхнул с плеч Клавдии тополиные пушинки и заглянул в ее глаза. Она загадочно улыбнулась. Подобедов щурился сквозь очки и дипломатично молчал.

— Тайна, да? — Виктор остановился.

— Есть такое дело, — отозвался Павел Михеевич и взглянул на небо. — Ох, и хлынет сейчас проливной…

Подобедов вытер платком вспотевший лоб:

— Космический! Жарко, однако… Ну, мне пора прощаться…

— Нет, нет! — заторопился Павел Михеевич. — Милости прошу ко мне в дом. Вот подойдет трамвай — и по прямой к самому дому.

По асфальту защелкали первые крупные литые капли. Вдалеке ухнул гром, где-то там, за вздрогнувшим горизонтом. Они вошли в подъезд многоэтажного дома и замолчали. В подъезде было темно и прохладно.

— Ну, так в чем ваша тайна? — спросил Виктор, глядя на всех. — Теперь вы от меня не скроетесь — дождь не даст. Выкладывайте!

Зарубин закурил. Подобедов снял очки, протер стекла платочком и кивнул в сторону Павла Михеевича.

— Да вот батюшка ваш отыскал ошибку первой пробы.

— Как?! — удивился Виктор. — Ошибки не могло быть. Весь технологический процесс был правильным, до точности выдержан. Отец ведь не знает моих расчетов, формул, состава стали.

Павел Михеевич поднял руку:

— Не торопись, Виктор! Расчеты ты проверял, может быть, не одну тысячу раз, а вот печь и человека нет.

Виктор догадался, что отец намекнул на Быкова.

— Поторопились вы с Быковым. Он тебе подсунул шестую, будто на рядовую плавку. А все дело-то в подготовке печи.

— Да я и сам это знаю. Подобедов кашлянул:

— Вот Павел Михеевич предлагает проводить плавку не в горячей, а в холодной печи, заново.

— Что ж. Можно и так попробовать. Поторопились мы, это верно. А расчеты я проверю. Сейчас гадать не к чему. Все надо начинать сначала.

Подобедов похлопал Виктора по плечу:

— Эх, молоды вы еще, Виктор Павлович. Прямо вам скажу, вместо того чтобы с отцом спорить да ссориться, поучились бы у него. Вот пригласите Павла Михеевича и попробуйте все начать сначала…

Зарубин крякнул. Виктор покраснел:

— Как?! На одну печь два мастера?!

Подобедов улыбнулся:

— Почему же? Производите плавку на двух печах сразу: на холодной и горячей. Пусть Зарубин и Быков посоревнуются. Глядишь, и будет особая!

— Верно! Попробуем! Значит, вы разрешаете на двух?! — Виктор от волнения зашарил у себя в карманах. — Дайте-ка, батя, огня, мои спички кончились…

Будто выстрел, хлопнула парадная дверь. Ветер бросил в подъезд холодные брызги дождя, и сразу же ударил гром, небо опустилось и поднялось.

Павел Михеевич вздрогнул. Он вспомнил о черемухе и представил себе, как хлещет по ней ливень и глушит гром, и ему показалось, что черемуха приседает и стучит ветками в его окно.

Ливень косыми белыми нитями заштриховал все вокруг, хлещущие струи заполнили воздух и, падая, стучали по тротуарам шлепками, звонко и журчаще, — асфальт будто закипал. Вода лилась прямо с неба, окатывая головы бегущих людей, била по спинам, путалась в ногах. Дома потемнели, окна стекол стали белыми. Под ноги бегущим, будто мелкая река, плыл по шоссе быстрый с бульканьем и шуршаньем поток.

Опять удары грома. Вдруг почти у самых глаз, ослепляя, распорола небо длинная зигзагообразная молния. Она громоподобно, с треском выметнулась из туч и рассыпалась по земле фиолетовым светом.

Павел Михеевич подставил лицо брызгам, вздохнул всей грудью. Брызги ливня представились ему искрами расплавленного металла, будто он стоит у печи, когда течет сталь по желобу и льется потоком в ковши и изложницы, как льется этот ливень. И он опять вспомнил о своей черемухе. «Теперь никакая молния не страшна. Нет, не подрубит корень она у черемухи. Дерево крепкое!»

Ливень прекратился.

Клавдия наклонилась к Виктору и шепнула, обдав его горячим дыханием:

— Ой, как я тебя люблю… — таким тоном, будто она удивлена, что может так любить.

— Завтра поедем за город? — Виктор погладил ее руку.

— Если будет солнце, — и Клавдия показала глазами на небо.

— Солнце будет!