В воскресенье Виктор и Клавдия решили поехать за город, куда-нибудь далеко-далеко на речку, к травам, к синеве неба, к солнцу.

В городе было душно. Июньский зной раскалил шоссе, стены домов, железные ограды. А там, где должна быть речка, и не простая, а с холодной проточной уральской водой, можно хорошо выкупаться, позагорать, спрятаться в высокой густой дурманящей траве.

От привокзальных киосков всегда отправлялись грузовые машины, которые развозили по домам через Жолтинский совхоз до самого Верхне-Уральска заводских работников совхоза, колхозников окрестных деревень, торгующих на местном базаре, всякого рода попутчиков, отдыхающих, и всех тех, кто аккуратно платил за проезд. Грузовики были открытые, с фургонами, к ним, кроме заводских, присоединялись еще те шоферы, которые старались заработать «налево».

Автобусов рейсовых не было из-за бездорожья.

Виктор и Клава попали на открытый грузовик, наполовину груженный досками. Ехали быстро. Женщины и дети вскрикивали, когда грузовик подбрасывало на ухабах, и всем было весело. Шофер попался отчаянный и иногда выглядывал из кабины, сбавляя скорость, поправлял ведро, пахнущее бензином. Оно висело на борту кузова, прикрученное проволокой к большому гвоздю.

— Не бойтесь, граждане! Это мой инвентарь.

— За нас побойтесь, нельзя же так быстро ехать, — раздавались просительные голоса.

— Не могем! — отвечал он, утирая ладонью перепачканные щеки, и улыбался. — Доски-то надо доставить к сроку, тютелька в тютельку. Уж вы там сами как-нибудь поберегитесь. Вы же люди.

Но скорость все-таки сбавил, да и дорога началась ровная. Виктор и Клавдия стояли, прижавшись к кабине. Их притиснули. Они ощущали друг друга плечами и бедрами и не смущались этой случайной дорожной близости. Какая-то женщина попыталась было затянуть песню в кругу двоих дородных и немолодых подруг, но как раз в это время болтавшееся и гремевшее ведро вдруг повисло на раскрученной проволоке и, спотыкаясь, заскакало по дороге вслед за машиной. Виктор заметил это, забарабанил по крыше кабины. Шофер остановил машину.

— Что, кому слезать, ли чо?

— Инвентарь ваш отвязался, — сказал ему Виктор.

— А-а… Это мы могем. Я думал, выпал кто-нибудь. Сейчас приладим. Вы, граждане, не стесняйтесь, ежели который выпадет. Кричите вдогонку. Опять подсажу.

Все рассмеялись.

…Шофер остановил машину у самой реки. Пока он наливал воду в радиатор, Виктор и Клавдия осмотрели местность.

Голубая, сверкающая от солнечных лучей река медленно несла свои воды среди широких пойменных лугов. Здесь было все: и трава, и кустарник, и песок, и две березы на другом берегу, зеленеющие над ивами и прибрежной черемухой.

— Нам будет совсем хорошо… — шепнула Виктору Клавдия и покраснела. Они взялись за руки и, как дети, побрели по берегу. Им ничего теперь не было страшно. Машина уехала, остались только они и природа, остались с глазу на глаз.

Река была неширокая и мелкая, если стоишь в ней — воды по грудь. Она холодна на дне, прохладна у пояса человека и теплая у подбородка. Виктор уже стоял в воде у самого берега, чувствуя пальцами ног холодные граненые камешки. Он предусмотрительно отвернулся, когда Клавдия раздевалась, хотя ему и не терпелось взглянуть на нее. «Посмотрю, когда будем выходить из воды на тот берег». Клавдия смело вошла в воду, положила Виктору руку на плечо.

— Плывем к березам?

Плыли быстро. Она впереди. Ему было непонятно, каким стилем она плавает, то ли «кролем», то ли «брассом».

«Перегоню» — приказал он себе и нырнул. Нырять Виктор хорошо умел. И перегнал.

Он уже сидел на берегу, когда Клавдия выходила из воды. Вся в капельках, и в каждой капельке блестело и лучилось по солнечной точке; она чуть подрагивала. Ему хотелось броситься к ней и расцеловать, согреть грудью, но она ступала по берегу степенно и чуть сурово, будто сердясь, что любимому человеку видны ее крупные ноги и открытые белые плечи.

— Идем в траву. Я скажу тебе самое заветное. — Виктор взял ее за руку.

Они лежали в густой высокой и дурманящей траве у берез, целовались, и он говорил ей о том, что завтра плавка, что потом обязательно люди полетят к далеким звездам в небо. А в один из прекрасных дней они, Виктор и Клавдия, полетят вместе к ее счастливой звезде. Ведь если верить тому, что у родившегося человека в небе появляется в честь его имени новая звезда, то было бы неплохо, если бы эту звезду открыли и долетели до нее.

Он открыл не звезду, а только марку космической стали, но она поможет всем людям побывать на всех звездах и рассказать всем другим планетным людям, какая у него на земле ласковая, хорошая, умная и красивая невеста.

Клавдия разрумянилась от этих искренних слов. Это не комплименты, а мысли, идущие от самого сердца, от большой любви к ней и людям.

Она слушала его очарованно, счастливо и после каждой мысли доверчиво и горячо целовала и тоже называла его ласковым, хорошим, умным и красивым.

Домой они вернулись к вечеру, свежие, бодрые, готовые к завтрашней ответственной первой плавке.

* * *

Павел Михеевич терпеть не мог, когда ему при встрече говорили: «А-а-а… Привет! Как здоровье, как дома?»

Он всегда отвечал:

— Здоровье при мне. Дома все в порядке.

Сегодня они встретились — Быков и Зарубин. И вот на трамвайной остановке они стоят друг против друга. Один усталый после работы — Быков, второй с обидой на сердце — Зарубин.

Павел Михеевич осторожно разглядывает чистую одежду Быкова.

«Конешно… А сердчишко-то грязное. Его в душевой не пропаришь, не вымоешь. Накинешь на себя одежду какую — и скрыт человек. А жизнь-то свою никакими платьями не прикроешь…»

— Ну… здравствуй… — покровительственно бросил Быков.

— Здравствуй, здравствуй.

Зарубин нехотя пожал протянутую руку Быкова.

— Устал я, Павел. Домой иду. Завтра плавим марку стали твоего сына. Выпить бы…

Павел Михеевич усмехнулся, помолчал, а потом как бы между прочим проговорил, что если уж замещаешь мастера, то вот мой совет: не пить, тем более, что тебе доверили государственное дело. Зарубину неприятна была эта встреча, и он не скрывал этого. Ведь марка космической стали его сына, Виктора, будет выплавлена не им самим, а человеком, которого он лично не любит.

— Нельзя тебе пить. Запорешь плавку с больной-то головы!

— Мне? Нельзя? Рабочему человеку?

Быков скривил в усмешке губы, ударил кулаком о кулак, обиженно отвернулся и размеренно, степенно зашагал прочь к своему дому.

На трамвайной остановке стоял инвалид, опершись на два деревянных костыля.

— Ревматизм у меня. Ноги не ходят… — с извинением оправдывался инвалид перед Павлом Михеевичем.

«У Быкова ревматизм души, а ноги ходят. Ходят по земле, а душа без костылей…» — подумал Павел Михеевич, помог инвалиду войти в подошедший трамвай и неожиданно для самого себя подмигнул кондукторше.