Только на третий день Виктор отправился к Клавдии. Он удивился тогда на вокзале, что она не пришла встречать его, хотя телеграмму послал ей первой. Он каждый день порывался пойти к ней увидеться, но в первый день приезда пробыл дома среди родных, а обижать их не хотелось. На следующий день за ним уже прислали машину, чтоб ехать на завод.

Вместе с представителем из Госплана Подобедовым они осмотрели цехи, проверили печи и остановились на том, что пробные плавки будут производить на самой лучшей мартеновской печи — шестой.

Виктор наблюдал за работой сталеваров на этой печи, и когда после доводки стали, послышалась команда: разбить выпускное отверстие, он узнал голос Ивана Сидоровича Быкова. Мастер только мельком взглянул на него, помахал рукой и заспешил на разливочный пролет.

Это тот самый мартеновский цех и та самая печь, где он до института работал подручным. Около красного уголка, рядом с конторкой начальника цеха Мозгового, Виктор увидел Клавдию. В синем халате, отстукивая каблуками туфель по цементному полу торопливые шаги, она шла ему навстречу, опустив голову с тугим узлом закрученных белых кос и разглядывая бумаги. Сердце у него забилось тревожно и сладко от радостной и долгожданной встречи, он хотел раскинуть руки навстречу Клавдии и по-мальчишески обнять ее.

Не доходя два шага, она подняла голову, вздрогнула и остановилась.

— Здравствуй, Клава!

— Ой, вы?! — выдохнула Клавдия и пристально посмотрела ему в глаза, опустила руки и как-то сразу обмякла.

Виктор смутился оттого, что она назвала его на «вы», удивленно поднял брови.

Она покраснела, поправила себя:

— Здравствуй, Виктор, — и протянула ему руку.

Они стояли друг перед другом, молчали, оба сознавая, что встреча получилась не такой, как они себе представляли ее каждый по-своему.

— Я тебя ждала!

Синие лучистые глаза Клавдии смотрели на него с нежностью.

Они вышли из цеха и остановились у лестницы, ведущей в экспресс-лабораторию. Виктор положил руку на ее плечо.

— Ну, вот… я и приехал… к тебе. Теперь ждать не будешь. Но почему ты не пришла меня встречать?

Клавдия замялась.

— Я приходила.

— Но я-то тебя не видел.

— Знаешь, Виктор… Я бы хотела сама тебя встретить. Одна. А тут… все твои родные. Ну, я и не хотела мешать. Неловко как-то было бы. Но я тебя встречала и видела, как ты искал меня глазами в толпе. А я, глупая, спряталась…

— Когда у тебя кончается работа?

— Ой, не скоро… В два часа.

Какая-то девушка в таком же синем халате, как и на Клавдии, заглянула через перила вниз и позвала смущенно:

— Клавдия Ивановна. Вас ждут.

Клавдия заторопилась. Услышала:

— Я приду сегодня.

Девушка в синем халате скрылась, Клавдия кивнула, поцеловала Виктора в щеку и помахала ему рукой.

…В доме Быкова его встретили как родного. Иван Сидорович и его жена хлопотали вокруг него, предлагая различную еду, вина и водку. Виктор не отказывался и захмелел, много рассказывал о том, как он учился, как защищал диссертацию, как любит Клавдию и что скоро на шестой печи будут произведены пробные плавки особой стали и, он, Виктор, за старшего над сталеварами обязательно поставит Быкова.

Иван Сидорович поддакивал, хвалил, восторгался. Виктор рассказал ему о споре с отцом, Быков похлопал его по плечу и заверил: не беспокойся, выплавим сталь, и он показался Виктору самым нужным человеком в деле. А когда пришла Клавдия, Иван Сидорович предусмотрительно оставил их вдвоем, сославшись на усталость после смены.

Виктор и Клавдия вошли в сад. Яблони уже так расцвели, что их бело-розовые лепестки стали осыпаться. Повядшие усеяли все вокруг, колдобинки и тропки были будто припорошены снегом. А другие лепестки, чуть голубые, но на яблоневом кусте белые, если осмотреть все дерево разом, чуть держались еще и вздрагивали от ветра. Один лепесток, случайно упавший, Виктор поймал рукой. Он сразу вспомнил большой желтый лист клена, оторвавшийся и качавшийся среди крупных капель дождя.

Тогда он просто прощался с Клавдией, девушкой, сидевшей последние два года десятилетки с ним на одной парте. Они были молоды оба, горячи, и все их считали друзьями.

Виктор ловко поймал тогда лист клена, мокрый и лапчатый, и подарил Клаве со словами: «Пусть этот кленовый лист напомнит тебе о будущей встрече. Береги его». Клава долго берегла лист клена. Он высох под страницами книги, раскрошился.

— Знаешь, Виктор, кленовый лист напоминает сердце. Шесть лет я берегла его — этот осенний листок, но сердце я берегла лучше. Оно твое. Оно стучит в такт твоему…

— Сердце, яблони, сталь… Хорошо, черт возьми! Иди сюда, ко мне.

Клавдия подала Виктору руку, и они вошли под яблоневые густые ветки. Щеки Клавдии — белые, круглые — пахли яблоками, а красные, сочные, пухлые губы стыдливо шептали:

— Целуй меня.

Он целовал ее неуклюже и когда обнимал, то стучал локтями по яблоневым веткам. Ветки вздрагивали, сыпался лепестковый снег им на плечи, оба были запорошены, но этого они не замечали, а только целовались и шептали друг другу: «люблю, родной, любимая».

— Не кусай мои губы… — просила Клавдия.

Виктор, чувствуя ее упругие ноги, задыхался.

— Скоро я всем скажу, что ты станешь моей женой.

Они вышли из-под яблонь, запорошенные, молодые и счастливые.

* * *

…С тяжелой листвы тополей от горячего июньского ветра уже начал слетать белый пух. Этот ветер мел по асфальту пыль и продувал ветви. Он набегал откуда-то с реки, кружился вокруг тополей и карагачей, застревал в них и успокаивался. Виктор сидел в сквере на скамье и ждал Клавдию. Сегодня она с работниками завода уезжает в подсобное хозяйство завода на прополку.

Маленькие белые парашютики тополиного пуха ложились у ног. Мальчишки собирали пух руками и будто вату бросали в пустую бетонную раковину недействующего фонтана. Рядом с Виктором сидел какой-то подвыпивший немытый гражданин, наверное с работы, и изнывал от жары. К ним подошла босая цыганка в пестро-красной одежде с монистами и быстро предложила погадать. Виктор отвернулся. О чем ему гадать? Прав он или отец?! Конечно, прав он. В этом нет никакого сомнения. Любит ли его Клавдия? Любит. Что его ждет в будущем? Об этом ни цыганка, ни он сам не могут предугадать.

Он только знает, что скоро начнутся пробные испытания стали, и опыт первой плавки решит, наконец, все сомнения, ожидания и надежды.

Пьяный гражданин согласился погадать, протянул руку и после слов цыганки «молодой, красивый, самый счастливый, дай погадаю — судьбу разгадаю» заулыбался от душевной похвалы и гаркнул:

— Валяй, ври — обманывай!

Виктор почувствовал, как ему стало грустно от этих слов, а цыганка уже барабанила приговорками, складными и слащавыми, и ее веселые причитания лезли в уши, убаюкивали, мешали думать.

— Дорогой, золотой, всем родным родной, позолоти ручку на всю получку. Всего пять рублей прошу. Не обеднеешь, счастливым стать успеешь. На пять рублей дом не построишь, а построишь — ветром крышу снесет…

Пьяный захохотал, а когда цыганка сказала ему, что его ждут неприятности в казенном доме, вдруг помрачнел, пристально всмотрелся в свою ладонь и стал таким смиренно-печальным, будто и на самом деле поверил, что в своем или казенном доме, а уж это верно — будут неприятности.

Солнце палило нещадно. Виктор вытер пот со лба и зашагал по аллее.

Он снова вспомнил об отце, ссоре с ним и подумал о том, что вот и у отца «неприятности в казенном доме».

«Ах, отец, отец! Ты только знаешь свой завод и мартеновскую печь, и все двадцать пять лет работы ты только и делал, что хорошо варил сталь, но не заглядывал в будущее. А сейчас вот совсем остановился и живешь ты только своей обидой…»

Клавдия не пришла. Она сказала: «Если опоздаю, иди к водоколонке».

Виктор направился по раскаленному от зноя проспекту, мимо трамвайной линии, мимо остановок, на которых стояли люди, торговали мороженщицы и слушали далекие режущие воздух звонки пустых трамваев.

Вдали блестела лиловая вода реки, а над нею жарко дышал и монотонно гудел черный завод, окутанный дымом, маревом жары и языками огня из мартеновских труб. Эти красные лоскутья пламени будто лизали шаровидные облака пара, клубящегося у коксохимического цеха.

Хорошо бы сейчас грозу, ливень, освежающую прохладу неба и запахи степных зеленых трав.

Виктор снял пиджак, перекинул его на руку и увидел Клавдию. Она стояла у водоколонки в кругу подруг. С бидончиками, фляжками, термосами они набирали воды в дорогу, брызгались, гомонили, взвизгивали, как расшалившиеся дети. Поодаль стояла грузовая машина, мотор еще не был заведен, и она не подрагивала бортами. Мрачный шофер, шагая вразвалочку, отодвигал плечом веселых девчат, невозмутимо подставлял ведро под кран и снова шагал к машине заливать воду в радиатор. Виктор ждал, когда Клавдия посмотрит в его сторону. В тапочках и ситцевом платье, в цветистой косынке, накинутой на плечи, она казалась такой простой, домашней и хорошей, что у Виктора невольно сжалось сердце. Ему так не хотелось, чтобы она уезжала именно сегодня, когда он одинок и ему некуда деваться.

Он крикнул:

— Клава!

Она не расслышала, но подруги, увидевшие Виктора, уже подтолкнули ее, мол, тебя зовут. Клава подняла голову, встретилась с ним глазами, и на ее щеках вспыхнул румянец. Она подбежала к Виктору, размахивая пустым бидончиком — не успела набрать воды.

— Ой, Виктор! Я думала ты не придешь… Мы уезжаем. У тебя грустное лицо. Почему ты не побрился? И глаза усталые…

— Клава… Ты вернешься… Ты береги себя.

Виктору хотелось обнять ее и поцеловать, будто они на вокзале; и она уезжает далеко и надолго. Он вспомнил строчки из какого-то стихотворения, которые назойливо лезли в голову:

Шофер уже заводил машину, а Клавдия не торопилась.

— Ты меня любишь? — с детской доверчивостью спросила она, беря Виктора за руку.

Этот вопрос она задавала ему всегда, когда на нее нахлынет нежность, или когда он бывал мрачным и думал о чем-то другом, или когда пристально смотрел в ее глаза и ему очень хотелось ее поцеловать, или в день разлуки, когда он уезжал.

Сегодня она уезжала.

— Ты меня любишь?

— Ага.

Этот смущенный кивок и это «ага» ей не нравились, хотелось услышать от него «люблю» и «очень», а сегодня особенно, потому что он стоял рядом и, стесняясь, посматривал на машину, на подруг, которые наблюдали за ними. Клавдия сжала его руку.

— А как ты меня любишь?

Виктор мягко усмехнулся. Как?!. Он и сам этого не знал, просто любил и все. Но сейчас это «просто» было невысказанным, сложным, сердце щемило необъяснимой грустью, ему очень хотелось поцеловать Клавдию, поцеловать при всех — пусть смотрят! Он стоял и думал: какие подобрать слова, чтоб объяснить ей, как он ее любит; но слов этих не находил, и чтоб скрыть неловкость, отнял руку и достал папиросы.

— Я закурю.

Машина как нарочно не заводилась, шофер делал вид будто злится, девушки галдели.

Виктор курил, сжимая руку Клавдии в своей и все не находил слов, как он ее любит.

— Я скажу тебе после завтра, когда ты приедешь.

Клавдия кивнула и заторопилась к машине. Мотор вдруг завелся, затарахтел, грузовик начал вздрагивать бортами и готов был вот-вот покатить по дороге. Девчата кричали:

— Клава, скорей!

Все они, как на подбор, были подвязаны косынками по-бабьи, наверное, чтобы походить на колхозниц.

Клавдия сидела у борта притихшая, сосредоточенная и смотрела мимо него на водоколонку, смотрела прищурившись, так и не догадавшись повязаться, как подруги. Белые волосы ее золотились от солнца, просвечивались, сияли, на большие голубые глаза падала тень, и они не лучились уже, как раньше, только щеки были, как всегда, круглые, с ямочками у губ, которые он так настойчиво целовал по вечерам, прощаясь с ней «до завтра».

Шофер залез в кабину, молодцевато хлопнул дверцей, и машина мягко покатила по шоссе.

Подруги, похожие на колхозниц, запели. Клавдия встала, крикнула:

— Виктор! — и помахала ему рукой.

Он тоже махнул ей рукою в ответ и почувствовал себя совсем одиноким.

К водоколонке подошла какая-то женщина с пустыми ведрами, набрала воды и ушла. Виктор намочил платок, приложил ко лбу и стоял так несколько минут, раздумывая, куда бы ему сейчас пойти и что делать. Он смотрел на голубой цементный круг, не высыхающий от воды, на чугунный цилиндр водоколонки с ручкой и краном, на раскаленную землю и пыль в горячей траве, и думал о том, что вот он вроде и живет, а все еще ждет жизнь какую-то особенную, яркую, которая воплотилась бы в удачу на работе, в счастье, чтоб быть всегда молодым, здоровым, веселым, в дружбу со всеми, в большую горячую любовь к Клавдии, во многое другое интересное.

Он рассматривал все это, как вечное ожидание, как каждодневное стремление к исполнению самого главного, того, что люди верно назвали мечтой… И если раньше он думал, что главное — это закончить институт, а потом считал главным закончить аспирантуру, а дальше — проверить на опыте состав особой марки стали которую он открыл, то сейчас для него главным стало дождаться Клавдию, выдать первую пробную плавку космической стали и всей душой и сердцем почувствовать, наконец, жизнь, любовь, работу и счастье. Может быть, это и есть та гармония сознания, морали, этики, полезности каждого человека в обществе, к чему все стремятся, чтобы каждый и все были счастливы и жили не оглядываясь назад, с полной отдачей всего лучшего, что вырабатывает в себе человек трудом, делом, мечтой…

Виктор не заметил, как подошел к заводскому пруду. От воды веяло прохладой. Он сел на скамейку и закурил. Мысли кружились, тормошились, не давали покоя, но чувство уверенности, ясности уже не покидало его, он только забыл, на чем он остановился. Ах, да! Он думал о полной отдаче человеком всего лучшего другим людям. Виктор вспомнил знакомого топографа, который шестьдесят лет заносил на карты лицо страны. О, этот топограф знал Родину всю — от Прибалтики до Курил, а потому и любил ее горячо и самозабвенно! С какой нежностью и гордостью он показывал Виктору ящики с коллекциями камней и философски рассуждал при этом о молнии, которая, ударяясь о берег, плавит песок, и природа мгновенно рождает чудо — чертов палец; серьезно доказывал, что на маленьком круглом камне белые линии рисуют древнюю историю земли в прекрасном переплетении эллипсов вселенной или графическую структуру атома.

В каждом камне топограф видел какие-то параллели, у каждого камешка был свой язык, язык долгих философских раздумий. И Виктор часами слушал его рассуждения, похожие на лекции, и удивлялся простым истинам, которых не знал, таким, например, что, если не торопясь ехать с Юга на Север, то можно в одну весну прожить четыре. Это был большой и умный человек, давно перешагнувший старость, неудачи, обиды и живущий «временем вперед».

«Да! Человек, работая и любя жизнь, остается молодым… А отец вот… быстро постарел душой без работы. А разве может он любить жизнь, заполняя ее обидой?!.

Виктор сравнил его с топографом, и ему стало искренне жаль отца. «Надо пойти помириться. Подбодрить его, развеять эту сегодняшнюю его маленькую правду… выпить с ним, наконец»…

Виктор поднялся, накинул на плечи пиджак и ясно представил себе проверяющий, недружелюбный и отчужденный взгляд отца.