…В доме Быковых был заведен порядок: стучать друг другу в двери, когда нужно что-то узнать, увидеться.
Клавдия этого не любила, особенно когда читала. Сегодня она читала пухлый том учебника Металлургиздата «Ферросплавы», и ее злили просительные стуки пальцами в дверь. Вот и сейчас стук. Не ответила, только подумала: «Ах, забыла закрыть на ключ!».
Но двери с шумом распахнулись, и вошел в комнату отец. Иван Сидорович загадочно улыбнулся и спрятал руки за спину.
— Да, дочка… Отца встречаешь неважно. А он тебе радость принес.
— Извини, отец. Я читала.
Клавдия подумала о радости, которую принес ей отец, но она еще не знала, что это за радость, потому что радостей для нее в родном доме было мало.
Быков сделал строгое лицо и официально сообщил:
— Тебе пришла телеграмма от Виктора Зарубина.
«Ох, наконец-то!» — вздохнула Клавдия и протянула руку:
— Дайте мне прочесть.
— Прочти.
Телеграмма легла на стол и сразу же расклеилась. Быков почесал затылок и заглянул в глаза дочери.
— Как вам не стыдно?! Прочли?!
Хлебный жеваный мякиш отклеился от слова «люблю». Клавдия сжала кулаки. Книга о ферросплавах лежала у нее перед глазами и рядом с этим пухлым томом — сиротливо развернутая телеграмма.
Буквы и цифры книги и телеграмма смешались то ли от гневных, то ли от радостных слез.
Виктор сообщал число приезда, номер поезда, вагона, купе, просил встретить, и почему-то два раза телеграфистки отстучали «целую».
— Прости, дочь. Мы с матерью прочитали. Поспешишь на вокзал-то?
Клавдия устало опустилась на стул.
— Не ваше дело.
— Ох, и в кого ты такая уродилась?
— Я, может быть, и не пойду встречать.
Быков заходил из угла в угол, сердит и груб.
— Это как же не пойдешь встречать?! Вы с ним, почитай, с детства друзья, на одной парте сидели. Встретить надо. Как-никак, инженер он! Девка ты в соках, о замужестве подумать бы надо.
Клавдия встала, подошла к двери, не сдержалась — показала рукой за порог.
— Уходите! Вы не радость мне принесли, а счастье… только грязными руками.
И громко распахнула дверь перед растерявшимся Быковым.
Когда Клавдия оделась в лучшее платье и выбежала в коридор, держа телеграмму в руках, то услышала разговор на кухне отца с матерью.
Мать вздохнула:
— Слава богу! Сейчас побежит навстречу своему счастью.
Отец поддакнул:
— Давно пора. Успеет ли?
Мать воскликнула:
— Успеет! Счастье и бог дает, и человек. Бог один, а люди разные. Успеет… к счастью от человека.
Клавдия усмехнулась и заспешила к Зарубиным.
Павел Михеевич сидел у раскрытого окна, смотрел на черемуховые повядшие ветви и слушал садовую тишину. В ней были свои звуки: треск, напоминающий шуршание веток, цвиньканье не то птички, не то кузнечика, шлепки, будто первые тяжелые капли дождя застучали по лопухам, шум зеленой холодной травы от ветра и даже царапанье кошки по сухому стволу.
Желтая от солнца гора лобастой вершиной уходила высоко в небо, под горой пылили коровы, звеня боталами, кричали мальчишки, за садом кто-то шел к водоколонке и скрипел пустыми ведрами. И там тишина, и там свои звуки. В доме тоже тишина, но она была неслышной, глухой, мягкой, будто вата, только надоедливые часы отсчитывали секунды, да, опережая секунды, гулко торопилось куда-то сердце…
Павел Михеевич вдруг заметил себе, что ему почему-то всегда холодно — и в доме и на улице.
Многие годы работы в горячих цехах его будто раскалили, и раньше, если к нему прикоснешься, становилось жарко ладони. А теперь он не чувствует уже за собой жары обжигающей печи, и тепло уходит с каждым днем…
Он был так благодарен Клавдии, которая прибежала к нему с телеграммой, запыхавшаяся, счастливая, и обнимала всех и целовала. А потом ушла на вокзал ждать поезда. Поезд пришел, Виктор приехал, а Клавдии на перроне не оказалось.
Виктор спросил:
— Где Клава?
Но никто не мог ему ответить. Только Павел Михеевич заметил за ветками привокзальной акации ее внимательно-радостное лицо, да не стал говорить сыну об этом. Решил, что не вправе вмешиваться — у молодых своя жизнь. Кто знает, почему она не встречала его на перроне?!
Павел Михеевич прошел в сад и сел на свою заветную скамеечку под черемухой. Он ждал, пока сын помоется и побреется после дороги.
Он хотел взглянуть на него не так, как на вокзале, а просто по-домашнему, как на своего сына. Виктор приехал неспроста, ибо сыновья у других уезжали по назначению в далекие города. Что он скажет, о чем поведает?! Разве из телеграммы обо всем узнаешь?!
Виктор Зарубин в новом черном помятом костюме торопливо осмотрел сад и увидел отца. Ему очень хотелось поговорить с отцом, но он спешил к Клавдии.
— Ну, сынок… Иди поговорим.
Тот застегивал пиджак, с неточно пришитыми пуговицами, снимал ворсинки и стряхивал пылинки с плеч.
— Отец! Я спешу к одному человеку.
Павел Михеевич осмотрел сына. Виктор был небольшого роста, под стать отцу, только почему-то худой, с длинными руками, усеянными веснушками. Руки его подрагивали. В грустных глазах светилось что-то потаенное и решительное.
Павел Михеевич обиделся:
— К одному человеку… К невесте? Этот человек давно родным стал в нашей семье. Но и с отцом… С отцом-то ты поговоришь?!
— Поговорю.
Виктор сел рядом, вздохнул, провел рукой по морщинистому, шершавому коричневому стволу черемухи и застенчиво улыбнулся. Наверно, он вспомнил, как прилаживал скворечню для птиц на этом добром дереве.
Закурили.
Павел Михеевич просто держал папиросу в руке. Дым обволакивал пальцы.
— Ну, вот… — начал Виктор и, заметив опущенные плечи отца, всю его усталую фигуру, заглянув в его прищуренные ожидающие глаза, полуобнял его. Павел Михеевич крякнул, опустил голову, вслушиваясь в неторопливый, чуть грустный голос сына.
— Ты извини меня, отец. Я спешил к Клавдии. Я понимаю, как тяжело тебе сейчас и почему раздражен ты…
— Ладно, ладно… Что в городе делать будешь?
— Завтра пойду на завод. Я так долго не был в нашем цехе. Помнят ли там меня — подручного?
Павел Михеевич кивнул, и потек задушевный разговор с воспоминаниями.
— А помнишь, Витя, как ты испугался, впервые увидев плавку, забился под лестничную площадку — от искр сторонился?
— Да, помню, отец. Мальчишкой я был — всего боялся. Пришел после смены домой — полчаса под холодным душем простоял. Тело горит, внутри пламя. Всю ночь огненная лава снилась, а искры жалили, как осы.
Они помолчали. Хоть воспоминаний было и много, но Павел Михеевич все ждал, когда Виктор заговорит о планах на будущее.
— Да, отец, завтра я пойду по цехам проверять печи. Будем работать.
— Ну, и кем же тебя назначили на наш завод?
— Никем.
Павел Михеевич даже отодвинулся.
— То есть как — никем?
— А просто… Меня послали производить пробные испытания особой марки стали. Я должен выдать ряд опытных плавок.
— Это как же? Какой такой стали?
— Как бы это объяснить… Это не простая сталь, отец. Она очень сложна по составу. Я назвал ее космической. И если испытания пройдут успешно, то она будет предназначаться для машин и кораблей — для полетов на другие планеты.
Павел Михеевич удивленно посмотрел на сына.
— Ну и ну!.. Тут я что-то не пойму…
Виктор стал объяснять отцу состав стали. Температура нагрева свыше двух тысяч градусов ошеломила Павла Михеевича, а когда Виктор сообщил, что будет применяться новое топливо — природный газ, кислород, отец закачал головой, задумался, потом порывисто встал и неожиданно рассмеялся.
— Этого еще не было… Не верю я! Не выдержит простая мартеновская печь такой сверхнагрузки. Обыкновенную-то сталь варишь — и то с опаской.
Виктор пожал плечами.
— Так это же пробная плавка!
— Хороша проба… А если печь от твоей пробы разворотит? Государству миллионный убыток!
— Москва разрешила.
Павел Михеевич заходил по садовой дорожке.
— Не торопись, Виктор, это не цветы сажать. Тут дело ответственное — аварией пахнет, коль поторопишься.
Виктор нервно закусал губы.
— Ну, это наш домашний разговор, а завод обязан на время испытаний выделить мне бригаду сталеваров, мастера и ту мартеновскую печь, которую я сочту нужным выбрать для плавки.
— Обязан, обязан, — пробурчал Павел Михеевич. — Завод не обязан рисковать и играть в мальчишеские затеи. Не успел приехать, а уже подавай ему мартеновскую печь, предоставь людей, и с бухты-барахты, с кондачка он уже думает наладить производство стали особой марки. А ты знаешь, что некоторые печи нуждаются в капитальном ремонте? Ты знаешь людей, которые будут с тобой варить особую сталь? Не знаешь? Тут и люди и печи должны быть особые.
Виктор вспылил и встал.
— Ничего ты не понимаешь, отец. Я не маленький. Со мной большие люди считаются. Дело-то какое доверили, а ты уперся в одно: «Не торопись, не выйдет». Смешно слушать!
Павел Михеевич побагровел и не на шутку обиделся.
— Конечно, я не понимаю. Я отстал — я в отставке. Я человек сейчас незаметный. А только позора от тебя не хочу. — Он вздохнул. — Не торопись. Проверь все. Людей и печи, печи…
— Без риска здесь не обойтись.
— Глупое слово риск, когда рискуют с тратой государственных денег. Риск… В твоем положении этот риск станет преступным…
— Ну, знаешь…
Павел Михеевич одернул пиджак и пытливо посмотрел в глаза сына.
— Знаю! Ты думаешь, я на пенсии, так меня от завода отставили? Нет. Я здесь, а душа моя там. И за каждую плавку она в ответе, за каждую оплошность, за всех… Вот есть у нас мастер Быков. Работает он тяп-ляп. И ты на быковскую дорожку? Чему вас в институте учили, да еще в аспирантуре?
— Желчи у тебя много, отец. Всем ты завидуешь, всех ты ругаешь, обижен ты… Раньше я тебя таким не знал.
Виктор замолчал.
«Отец, конечно, неправ. Он просто боится за меня и не верит в удачу, советует не торопиться, подождать. А чего же ждать?..» Виктор знал и сам, что пробная плавка без риска не обойдется, но раз уж ему доверили, нужно дерзать.
Павел Михеевич и Виктор заметили, что из окна смотрит на них Полина Григорьевна, подперев щеку рукой.
— Что шумите?
Павел Михеевич положил руку на черемуху, будто обнял.
— Хм… Беседуем.
Виктор ушел в дом, не пожелав отцу спокойной ночи. Ему было стыдно, что мать случайно подслушала всю их трудную и неприятную «беседу».