На следующий день Павел Михеевич отправился в поликлинику. Жене он сказал, что там «по всем статьям науки объяснят, какое у него сердце».
Оделся в парадный костюм с орденами, чтоб неповадно было врачам приписать ему чего лишнего, чтоб знали, что под орденами бьется заслуженное сердце, а раз так, не может оно быть больным.
Он понимал, что так рассуждать по крайней мере наивно, но все-таки это бодрило.
Прислушаться к врачам по совету Мозгового он готов, но и доверять, а тем более уступать им он не собирался, а потому представлял себе поликлинику как крепость, которую нужно взять.
Варвара Григорьевна понимающе кивала головой, и пока он осматривал себя в зеркало, все повторяла:
— Ну, иди. Иди, — а у самой туманились глаза, будто она отправляла его не в поликлинику, а в больницу.
Павлу Михеевичу почему-то стало жаль не себя, а ее. В последнее время она прибаливала и все жаловалась на колотье в боку.
Сейчас ему было неловко смотреть в ее добрые грустные глаза, на ее сильные натруженные руки, которые с утра до ночи наводили в доме порядок. Но как он заключил, она еще была молода, такой же ядреной краснощекой казачкой, какой встретил в деревне, только выглядела постарше. Чтоб замять неловкость, спросил:
— Детей покормила?
— Да.
— Где и что они?
— Татьяна купает Олечку, Юлия готовится к последнему экзамену, Никитка с проволокой возится… Ты иди, не беспокойся. А хочешь, вместе пойдем?!
— Нет. Я сам.
В поликлинике, по мнению Павла Михеевича, его буквально «закружили», а к концу осмотров и исследований «замучили».
Обследовали целую неделю.
То его водили на рентген, то проверяли давление крови, то показывали ему кардиограмму, (а он до сих пор и не знал, что у него в сердце может быть какая-то кардиограмма), то брали кровь из пальца и устанавливали группу крови, то ставили на весы, стукали молоточком по коленкам, слушали дыхание через резиновую холодную трубку, приставленную к спине…
Он сердился. Еще не хватало, чтоб ему приказали высунуть язык и сказать «А», как в детстве.
Кабинеты следовали за кабинетами. Врачи менялись. Он относился к ним с уважением, слушался их и даже с гордостью думал: мол, вот как узнают всего человека, по-научному. Душу бы еще проверить. Душа-то болит.
Врачи ничего не говорили, а только записывали, а ему все хотелось узнать: ну как и что, но он считал, что спрашивать несолидно…
В назначенный ему день он зашел в кабинет к Родионову, главному врачу. «В цеху не сказал — сейчас объяснишь, что у меня за сердце, уж не отвертишься!» — злорадно, но без обиды подумал Павел Михеевич.
Родионов сидел в кресле за столом и изучал какие-то бумаги.
— Садитесь, — не оборачиваясь, бросил он вежливо из-за спины.
«Ишь ты, как начальник медицинского цеха…»
— Сижу уже. Это я. Зарубин.
— Знаю, Павел Михеевич. М-да-а.
Зарубин поежился. Это «м-да-а» показалось ему зловещим.
— Мы взрослые люди, товарищ Зарубин, — начал официально главврач. — И должны понимать друг друга. Сердце, вернее, болезнь его — очень серьезное дело. Ваше сердце уже неспособно выдерживать тяжесть работы в горячем цеху. Оно, как бы вам по-простому объяснить, протестует…
— Сгорело оно, что ли? — волнуясь, перебил Родионова Павел Михеевич. — Я сам знаю, что и со здоровым сердцем не каждый выдержит пару смен у мартеновской печи. Конечно, если можно, к примеру, без ног или там без рук, допустим, водить самолеты, трактором землю подымать, а уж без сердца разве может человек сталь варить. Оно гореть должно на той же температуре, что и сталь. Но ведь у меня сердце бьется! Вот оно — мое, живое, одно! — Павел Михеевич крякнул. — Вы мне по-научному объясните, что там у вас, какой приговор ему?
— Извольте. У вас больное сердце. При тяжелой работе положение может оказаться плачевным.
— Не верю я вам. Не верю!
— Верьте науке.
— Так это, что ж, я теперь, выходит, в отставку от завода только потому, видите ли, что сердечко протестует?
— Рекомендуется самая легкая работа. Не злоупотребляйте спиртными напитками, — Родионов кашлянул и покраснел, — в общем, воспрещается. Сад у вас есть?
— Лопухи и крапива, — доложил вконец рассерженный Павел Михеевич и встал, чтобы уйти.
— Ну, а что еще в саду растет? — не сдавался Родионов.
Зарубин смотрел на его белый халат, слушал его спокойный уверенный голос, видел сцепленные пальцы рук, недавно перебиравшие бумаги, в которых, быть может, со всей научной точностью обоснован приговор ему, мастеру Зарубину, в том, что он уже для труда не гож, и ему вдруг показался нелепым вопрос врача: что еще в саду растет?..
Павел Михеевич вспомнил о цветущем дереве — черемухе, за которое он боялся, как за самого себя; боялся ветра, который сможет растрепать белопышные ветви; бури, которая может согнуть черемуху, покривить и обезобразить; молнии, которая враз расщепит ствол черемухи, подрежет под корень цветущую садовую радость…
— В саду… черемуха, — глухо произнес Павел Михеевич.
— Ну, вот и хорошо. Берегите ее, — просто сказал Родионов, вставая. — А сердце, дорогой товарищ Зарубин, надо особенно беречь. Оно ваше, честное и чистое… Скажу вам откровенно… — Родионов замялся, сдернул халат. — Побольше бы нам таких сердец! Я говорю о другом…
— Знаю. Сердечные слова. Спасибо. Только в саду копаться не в моей натуре. Вы вот просто: осмотрели сердчишко и сразу человека как без рук, без ног оставили, а только я не согласен.
Павел Михеевич передохнул.
— Ну, не будем тянуть… Кроме медицины, есть еще и то, что человек желает, хоть умри… Есть и заслуги, и опыт… Есть и… Ну, что вам объяснять… Есть человек, и ему по совести своей некуда деваться, кроме родного дела. Я завод не оставлю, я до директора дойду… Уж такой у меня нрав. Не могу, слышите, не хочу жить инвалидом. Такая жизнь мне не только по плечу, а ниже. Сердце наладится. Завтра же выйду в ночную смену, и никто, слышите, никто меня не удержит!
Зарубин слегка кивнул, хлопнул дверью и вышел на простор улиц, к заводской Комсомольской площади, к Доске почета, где висел его портрет, не снимаемый многие годы. Фотография уже пожелтела, но на ней он по-прежнему выглядел молодо, а рядом были новые, свежие, незнакомые.
«Ну, вот… Я и прислушался к медицине. У них по-своему правильно. Конечно, жаль только, что в медицину не входит проверка души человека. Ну, я им покажу! Буду работать — и баста! Никто мне не запретит! Иду к директору завода, Курносову. Он знает меня, он поймет. Я же ведь не просто хочу работать, я же ведь — сам завод. Мое сердце билось в такт ему, заводу, много-много лет. Отними у меня это: цех, людей, сталь — и уж тогда никакая в мире медицина не поможет — остановится сердце насовсем.
А он мне, Родионов, сад… Это Быкову под стать.
Еще не хватало, чтоб я в саду женьшень разводил… Оно, конечно, женьшень — корень жизни…»
О! Он хорошо знал, Павел Михеевич Зарубин, что сам является корнем жизни, как в семье, так и на заводе. А что?! Он старый кадровый рабочий — специалист, строитель новой жизни, фундаментальной, с начала тридцатых годов, с первой пятилетки до семилетнего плана.
Он сам женьшень на Урале! Есть что сделано, сработано, заслужено! Много дружков — корней жизни. Кто поспорит?! Он — корень.
И вот, от этого корня должно вырасти дерево с ветками (нет не кустик!)… И вот оно растет. Ветки — его дети. Дерево выросло. Дерево — его семья. Какое дерево?! Осина, дуб или сосна?!
Нет! Дерево жизни. Оно ведь растет по-всякому, и если корни хороши, то и ветки будут здоровыми, цветущими. Кто же садовник?!
«А-а-а! Бросьте! — отмахивался от своих предполагаемых собеседников-спорщиков Павел Михеевич. — Садовник наш — Советская власть!»
Он шел к воротам завода, по-летнему одетый, даже не предъявил пропуска вахтеру, прошел прямо к директору, мимо ожидающих, мимо секретарши, которая почтительно и растерянно встала, зная, очевидно, что мастер-орденоносец Павел Михеевич Зарубин зря к директору не придет.
Зарубин громко открыл дверь и встал посередине кабинета, чтобы выложить перед директором металлургического комбината свою просьбу, свою обиду, свою боль, свое сердце.
Выше идти некуда!
Курносов отчетливо ругал кого-то по телефону. Потом, закончив разговор, посмотрел на Зарубина.
— Здравствуй, Павел! Садись. Что у тебя?!
— Здравствуй, Николай. Я пришел не просто так. Решай, — и Павел Михеевич снова сжал кулаки.