Клавдия Быкова сидела спиной к окну у зеркала и, задумавшись, не замечала своего отражения, уставив невидящий взгляд в стекло. Теплый оранжевый свет настольной лампочки-ночника, теплый ворсистый халат и коробки из-под духов, флаконы одеколона, пудреницы, ножницы, масса нужных женских безделушек не привлекали ее внимания.

То, что случилось сегодня на заводе, взволновало ее до глубины души, и сейчас, когда она вспомнила Павла Михеевича, его обессиленную фигуру, врача и сестру, умело вводящую шприц в руку, к горлу подступил горький комок и на глазах выступили слезы.

Она их не замечала; они скатывались по щекам, на полные белые голые руки, на шкатулку с ракушками на крышке.

Она так и сидела перед зеркалом, держа в руке шкатулку, в которой хранились письма Виктора, и вспоминала Павла Михеевича бодрым и веселым в цехе, когда он, красный от жары, подмигивал ей и отечески, ласково просил: «Ну-ка, дочка, сними пробу с нашей каши», — и чуть застенчивым, всегда куда-то торопящимся, когда она приходила к Виктору.

Долго он не приезжает. И долго нет от него писем.

Она раскрыла шкатулку и стала разбирать его письма, отмечая цифры и даты, прочитывая отдельные фразы.

Виктор писал ей редко, она знала, что он занят. Но на каникулы после каждого курса приезжал аккуратно, и время лета они проводили всегда вдвоем.

В доме Зарубиных ее считали за свою, а Виктор, когда знакомил с кем, прямо называл ее «моя невеста».

Это было правдой. Он любил ее. А она только ждала. Ждала того дня, когда он приедет насовсем.

И вот эти письма год за годом.

«…Сегодня чертовски устал. Проклятый сопромат прямо-таки вымотал душу…»

«…Экзамены сдал. Хочется сразу же ехать к тебе. И приеду. Вот только закончу все дела…»

«…Знаешь, Клавочка, придумал я одну вещь… Ну, понимаешь, это сложно объяснить в письме, пришлось бы вместо разговора с тобой испещрять письмо сложными математическими расчетами. Нет уж! Дудки! Садись-ка рядом со мной, дай мне твою руку и давай всерьез помечтаем!..»

«…Оставили в аспирантуре. Приеду только на месяц. Я отказывался, хотелось бы сразу на завод. Моя теория о несостоятельности качеств большинства современных сталей и ее объяснение, кажется, увлекла одного из наших профессоров!..»

«…Профессор — милый человек, но чудак. Пророчит мне будущее, а сам ежедневно мучает меня лабораторными работами».

«…Клава! То, что я тебе напишу сейчас, должно остаться пока в секрете. Понимаешь, ночью, сидя в лаборатории, я открыл формулу особой марки стали, которая, не побоюсь тебе сказать об этом, будет, может быть, применяться в новых спутниках, ракетах, а самое главное — в космических кораблях.

Эту формулу легко доказать математическими и химическими расчетами, но из лабораторного опыта у меня ничего не получилось, а на заводе десятки пробных опытных плавок ничего не дали. Буду искать…»

«…Друзья торопят меня с диссертацией, а я хожу как в воду опущенный. Если бы ты была рядом. Я так тебя люблю. Твоя фотография лежит на заглавном листе печатной диссертации «Марка особой космической стали». Она смотрит на меня твоими глазами и шепчет мне: «Ты прав. Ты прав!»

Как там мои родные? Бываешь ли ты у них? Береги себя.

Вот сижу сейчас и думаю о тебе, об отце, о маме, а сам нет-нет, да и посмотрю на расчеты…

В институте остались считанные дни до защиты диссертации. Я выдвинул: «Марка особой космической стали». Теоретическое обоснование.

Мой руководитель не сомневается, что расчеты правильны, и я сумею доказать это. Что-то скажет Ученый совет на защите?.. Мне сейчас не то чтобы тяжело, а как-то странно… Ну, да не боги горшки обжигают! Хоть эта пословица вселяет в меня бодрость. Защиты я не боюсь. Только нужно подготовиться.

Ты пиши мне почаще… Целую тебя. Твой Виктор Зарубин».

Это его последнее письмо.

Клавдия вздрогнула. Постучали в дверь. Послышался голос отца.

— Клавдя, ты спишь? Шла бы в саду помочь что-нибудь.

— Не мешайте! — Клавдия с силой прихлопнула дверь. Потом заходила по комнате и стала говорить вслух:

— Милый Витя! Не могу я больше жить в этом доме. Хоть бы ты приезжал поскорей. Я чувствую, как тебе тяжело! И мне не легче! Почему же ты не ответил на мои последние письма?

Клавдия подошла к зеркалу, поправила волосы, смочила одеколоном виски и устало присела на стул. Полы халата раскинулись, и она стыдливо закрыла белые полные ноги, будто в комнате находился кто-то второй.

В окно брызнули лучики солнца, перерастая и вытягиваясь в светлые полосы.

Она подошла к окну, захлопнула обе створки, разделась и легла спать.

Сначала она думала о том, что ей опять в ночную смену, опять производить анализы проб, опять рабочая, наполненная движением, тревогой, жизнью ночь; потом мысли ее спутались. Она только ощутила ладонью упругие горячие щеки, улыбнулась себе, вспомнила о Викторе и вскоре уснула. Снилось ей, будто он уже приехал, и вот идут они вдвоем по степной дороге за облаками. Поют жаворонки. А Виктор шепчет ей:

— Хочешь, поймаю жаворонка? Мне ведь это теперь нипочем.

И вот Виктор уже в небе, и вот в ее руке поет маленькая золотая птичка, грустно так поет, а она разжимает ладонь, и жаворонок снова высоко-высоко в синем небе под облаками, и его не видно, а песню слышно, веселую, красивую…

— А за теми облаками — звезды… — говорит Виктор. — Защищу диссертацию — мы с тобой дальше жаворонка улетим.