— Франческа, детка, проснись.

Голос Бенни — глубокий, непринужденный и сладкий — был у моего уха, губы были так близко, я могла чувствовать шепот его губ.

Мои глаза распахнулись, и я сразу же почувствовала боль. Чтобы облегчить ее, стала переворачиваться с боку на спину. Бенни, сидевший на кровати рядом со мной и опиравшийся рукой на другую сторону, подвинулся, освобождая мне место. Развернувшись, чтобы лечь на спину, я сделала мысленную пометку, что быть храпящей женщиной лучше, чем просыпаться с такой дикой болью.

Все еще в полусне, ощутила запах кофе, Бенни пробормотал:

— Принес тебе кофе. Твоя подруга внизу. Она только что появилась. Я пришлю ее наверх с водой и таблеткой.

Я сосредоточилась на нем, заметив, что его волосы пребывали в сексуальном беспорядке после сна, глаза смотрели нежно и сонно, и одет он был в белую футболку.

Видно приход Ашики разбудил его. И Ашика увидела его в таком виде, когда он открыл дверь. Следовательно, если вариант вовлечения Ашики в план моего побега все еще находился на повестке дня, она, скорее всего отвергла бы его, узнав, что в настоящее время я занимаю всю кровать Бенни; следовательно, она и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь мне сбежать, думая, что я сошла с ума, что хочу сбежать от такого мужчины.

— Тебе нужна помощь, чтобы встать с кровати и дойти до ванной? — спросил Бенни, и именно тогда я поняла, что не скрывала как мне больно, потому что в данный момент чувствовала себя, словно одеревеневшей, готовой сломаться, если сдвинусь еще на дюйм, я даже не хотела пытаться.

Такое всегда за последнее время происходило по утрам. Становилось лучше, когда я немного приходила в себя, двигаясь, разогреваясь и, самое главное, принимала обезболивающие.

Я с нетерпением ждала того времени, когда мое тело не будет таким каждое утро. А все станет намного лучше. Но на это также требовалось чертовое время.

— Я… — Собиралась уже отказаться, не потому, что это был Бенни, я хотела дать ему понять, что мне не нужна его помощь, но и потому, что поступила бы также, если бы был кто-то другой.

Я гордилась этим. Хотя было глупо. Но я была такой.

Бенни понял, что я собираюсь отказаться от его помощи, не позволив мне этого сделать. Он снова переместился, обхватив рукой меня за талию, осторожно увлекая меня за собой. Он поднялся с кровати, одновременно вытаскивая меня из-под одеяла.

Пока он вытаскивал, я открыто поморщилась, не имея сил это скрыть.

В итоге мои ноги оказались на полу, бок прижался вплотную к боку Бенни, его рука обнимала меня за талию, а другая рука легла мне на бедро. Он удерживал мой вес на себе, в то же время поддерживая.

— Я бы отнес тебя в ванную, cara, но ты должна научиться делать это сама, — мягко произнес он.

Я посмотрела на него и кивнула, потому что он был прав. Довольно скоро я буду одна, и мне нужно научиться и привыкнуть делать все самой.

Он кивнул в ответ, его губы приподнялись, глаза потеплели. Затем он повел меня в ванную. Подвел к раковине, поддерживая, пока я не положила руку на стойку. Даже тогда его хватка немного ослабла, но он не отпустил.

— Ты в порядке?

Я не сводила глаз со своей руки на столешнице.

— Угу.

— Франческа.

Я подняла на него глаза.

Как только я на него посмотрела, он поднял руку, нежно взял за подбородок и наклонился. Коснувшись губами моей скулы, когда его губы оторвались от моей кожи, его большой палец переместился и провел по тому месту, где он только что дотрагивался губами, как будто хотел запечатать его губы там.

И поскольку его запечатывание на моей коже, как я знала, будет на вечность, я полностью забыла о своей боли.

— Я пришлю твою подругу наверх.

— Хорошо, — прошептала я.

Он не пошевелился. Просто удерживал мои глаза своими, пока я не сводила с него глаз, затаив дыхание.

Затем его большой палец снова переместился, скользя по краю моей нижней губы. Я почувствовала, как скручиваются пальцы на ногах и на руках и, наконец, внизу живота тоже все скручивалось, и все это скручивание не имело ничего общего с болью.

— Такая милая по утрам, — пробормотал он.

О Боже. Он полностью подготовился. Воспользовался своим преимуществом. Он начал свои облизывания еще до того, как прозвенел звонок.

— Бен…

— Сладкая с перчинкой. Чего еще может желать мужчина?

О Боже.

Прежде чем я смогла вставить хоть слово, его большой палец снова коснулся моей губы, рука, обнимавшая меня, сжалась, а затем он отпустил и вышел из ванной комнаты.

* * *

Я стояла у раковины в ванной Бенни в трусах и лифчике, новая повязка, которую наложила мне Ашика, прикрывала мою кожу на несколько дюймов ниже груди, немного правее.

В руке у меня была щетка-валик, и я обдувала свою густую прядь темных волос теплым воздухом из фена Бенни.

Я не позволила себе задумываться, зачем Бенни фен.

И не позволила не потому, что догадывалась, зачем Бенни нужен фен.

Первая часть моей догадки заключалась в том, что этот фен был не для личного пользования Бенни. Ашика позабавила себя (и меня), ознакомившись с содержимым шкафчиков в ванной Бенни, пока я принимала душ. Мы узнали, что у него есть средство для укладки волос.

Здесь не было ничего удивительного. С его шевелюрой ему необходимо было что-то делать, как-то управляться с ними. Хотя я была немного удивлена (как и Ашика), что средства все были дизайнерского бренда, они стоили бешеных денег и их можно было приобрести только в высококлассных салонах. Это мне показалось не очень похожим на Бенни.

Но фен явно был не для самого Бенни. Скорее всего он просто наносил этот гель на мокрые волосы, как-то их сгребал руками, так как ему было наплевать, в основном потому, что ему просто было наплевать, а отчасти потому, что, независимо от того, насколько небрежно он укладывал свои волосы, у него были такие великолепные волосы, что с ними можно было вообще ничего не делать, он бы все равно выглядел потрясающе.

Я старалась не представлять Бенни, стоящим перед зеркалом в ванной, как бы наугад проводящем своими длинными сильными пальцами по волосам, с полотенцем, обернутым вокруг талии.

Нет, я абсолютно не думала об этом.

Я подумала, что наверняка много женщин побывало в этой спальне, следовательно, и в этой ванной комнате. Одна из них может оставила этот фен (что было более вероятно), либо купила его в знак уважения ко всем женщинам, которые прошли через эту ванную и его спальню, нуждаясь в фене (это было маловероятно).

Я с некоторым раздражением думала, что пользуюсь феном для волос другой женщины, старалась не особо думать об этом, пока укладывала волосы. Если бы я позволила своему разуму порассуждать на эту тему (что, к сожалению, и сделала), я бы сказала себе, что это была я (что-то еще, что я сделала).

Меня выписали из больницы. Пришло время вернуться к той, какой я было до ранения, я очень следила за своими волосами и как следует их укладывала. Я подходила к уходу и укладке в полном оружии. Используя разнообразные продукты. Я использовала термо-защитный крем, масла для вытягивания волос, мусс для укрепления и объема, спрей для фиксации. Я могла сделать начес. Потом передумать. Могла по долгу возиться с прической. Могла укладывать один локон в течение десяти минут, чтобы он лег как я хотела.

Но я не… абсолютно не… делала всего этого сейчас, потому что Бен Бьянки видел меня в течение полутора недель в дерьмовом состоянии, так же и выглядящей, и теперь у меня появилась возможность выглядеть более или менее прилично.

Даже Джейми знала, как важно для меня выглядеть прилично, когда она принесла мою упакованную сумку в больницу, то захватила все мои бутылки и баночки для волос, мою расческу и мою щетку-валик.

Увы, с макияжем у нее так не получилось, она взяла только мой увлажняющий крем, пудру, румяна одного-единственного оттенка (когда у меня дома в ящичке для косметики лежало их не меньше двенадцати) и тушь.

Когда я ранее делала макияж, мне пришлось довольствоваться только этим.

Чего я не стала делать, так это довольствоваться единственным тюбиком блеска для губ (по словам Ашики, оттенок: «Ягодный многообещающий»), завалявшийся в ящике Бена вместе с черными парикмахерскими расческами, пластырями, которые по какой-то причине оказались без коробки, кусачками для ногтей, использованными бритвами, которые следовало давно выбросить в мусорное ведро, а не складывать в этот ящик, случайные таблетки без пузырька, и тому подобное.

Этот блеск для губ определенно принадлежал не Бенни.

Позже, когда я останусь одна, я сделаю то, что прописал мне мой врач — сделаю зарядку, потом зайду в ванную, возьму блеск для губ, выйду в спальню и выброшу его в окно.

Я выключила фен, положила его на столешницу рядом с раковиной и с помощью щетки-валика повозилась с прядью, которую сушила.

— Мне больно это говорить, детка, — начала Ашика, сидя на сиденье унитаза и наблюдая за мной. — Видя, как выглядит этот парень, но у меня все же имеются три старших брата. У моих братьев есть множество собратьев. Но судя по бицепсам этого мужчины внизу, не говоря уже о других вещах этого мужчины внизу, он сможет за себя постоять. Если десять чернокожих мужчин появятся у его двери, чтобы вызволить женщину из его дома, которую он удерживает в плену, думаю, они не будут для него слишком большой удачей.

Ашика была высокой, с большой грудью и пышной попой, с короткими, выпрямленными, уложенными до скул волосами и глазами, заставляющими желать, чтобы она нашла мужчину и родила детей, потому что детям нужно было видеть ее доброту, направленную на них с рождения до последнего взгляда, брошенный на них на своем смертном ложе.

Она позвонила на работу этим утром, предупредив, что задержится, так как должна мне помочь. Когда она не проводила инвентаризацию ванной комнаты Бенни, то напомнила мне, что мой бывший босс не будет возражать, если она опоздает на полчаса или на три часа, ухаживая за мной.

Это было потому, что ему нравилась Ашика. Еще и потому, что он любил меня.

Я знала, что он любил меня отчасти потому, что хотел залезть ко мне в трусики.

В основном он любил меня за то, что я была лучшим продавцом в его отделе продаж. Когда я подала заявление об уходе, мне казалось, что он разрыдается.

Я понимала его. Поскольку была ценным товаром. Я умела продать. Для него я была настоящий подарок. У меня талант, даже я должна это признать.

Началось все, когда я получила свою первую работу в отделе продаж в возрасте двадцати лет, продаж автомобилей. Мужчина, нанявший меня, решил взять меня в шутку. Он хотел посмотреть, как я попытаюсь продавать машины, хотел посмеяться надо мной со своими ребятами, когда я не смогу продать ни одной.

Тогда он не знал, как и многие продавцы автомобилей, что есть женщины, которые действительно разбираются в автомобилях, и одной из таких женщин была я.

Было еще одно, что он не понимал, что существуют и другие самостоятельные женщины, желающие купить машину, без мужчины, привязанного к их бедру и говорящего за них обоих. Этим женщинам нужен был кто-то, кому они смогли бы доверять, с кем могли бы общаться на одном языке, кто, как они думали, не обманет их, и это тоже была я.

Чего он так и не понял, так это того, что вид у меня был не суровый, я была не прочь пофлиртовать, чтобы сделать продажу, и девяносто восемь и семь десятых процентов мужского населения думали своими членами, ведя со мной переговоры.

Поэтому я убила всех наповал.

Но я недолго оставалась на этой работе, потому что босс был мудаком. Несмотря на то, что я доказала, хвастаясь своими продажами месяц за месяцем, попадая на первое место в отделе продаж, хвастаясь перед хорошими мальчиками, которых он нанял, но никому не нравится работать на мудака. И когда другой дилерский центр сделал мне предложение, я приняла его.

Затем я продала машину владельцу огромного бизнеса по продажам канцелярских товаров, который оценил мои навыки и нанял меня. Позже меня переманил мой нынешний босс, он занимался больничными принадлежностями.

С тех пор ко мне часто приходили охотники за головами, пытаясь меня переманить.

Я оставалась на этом месте по глупым причинам, цепляясь за жизнь в Чикаго, которая, как оказалось, была уже давно в прошлом.

Но я также оставалась по уважительным причинам. Мне нравилась моя работа, я зарабатывала больше, чем просто хорошие деньги, у меня были отличные клиенты, босс, который хотел залезть ко мне в трусики, но, несмотря на это, уважал меня, и почти все мои коллеги на работе стали моими друзьями.

Два месяца назад фармацевтическая компания из Индианаполиса обратилась ко мне с предложением, от которого я не смогла отказаться. Несмотря на то, что у меня не было опыта продаж фармацевтических препаратов, у меня был опыт продаж в больницах, поэтому я была знакома с правилами игры и с некоторыми игроками в этой сфере. Мне предложили возглавить отдел, моя базовая зарплата была бы почти вдвое больше моей нынешней. Территория, которую мы с моей командой собирались охватить, была обширной, что означало путешествие — идея, которая мне понравилась.

Аварийный люк, наконец-то, открылся, и я решила выбраться наружу.

Конечно, я буду скучать по своему боссу, моим клиентам, моим коллегам и особенно по Ашике.

Я расчесала волосы щеткой для очередного порыва горячего воздуха, устремила взгляд на Ашику в зеркале и сказала ей:

— Если ты пришлешь к его порогу девять чернокожих мужчин, пожилая леди Замбино выйдет из своего дома со своим шаром для боулинга. Может, ей и восемьдесят два, но она безумно виртуозно обращается с мячом. Так что не уверена, что это будет слишком хорошо для твоих братьев и их собратьев.

Произнеся это, я обдала свои волосы горячим воздухом.

Когда я закончила и перешла к новой пряди, Ашика сказала:

— Я беспокоюсь о тебе.

Я поняла, что она сказала мне это, потому что пока она накладывала мне чистую повязку, я рассказала ей о том, что задумал Бенни. С тех пор она выжидала своего часа, вероятно, ожидая, когда я полностью завладею ее вниманием. Поскольку этого не происходило, и в конце концов ей действительно пришлось бы идти на работу, она воспользовалась ситуацией.

Я перевела взгляд со своих волос на нее и заверила:

— Со мной все будет в порядке.

— Такой парень, как там внизу, может быть убедительным, — ответила она.

Я знала об этом и была чертовски этим напугана.

— Со мной все будет хорошо, — повторила я.

— Милая. — Она наклонилась ко мне, поставив локти на колени, но ее глаза не отрывались от моих в зеркале. — Мой следующий вопрос должен быть задан с вином и расслабляющей музыкой после того, как мы сделаем процедуры по уходу за лицом и уложим волосы, но я должна сказать прямо. И этот вопрос был бы таким — почему ты не хочешь, чтобы он убедил тебя?

Я сжала губы и обдала локон горячим воздухом.

Когда я выключила фен, Ашика продолжала смотреть на меня.

— Избегаешь? Фрэнки Кончетти? Девушка, которая всю жизнь действовала в открытую?

— Он брат моего покойного парня, — сказала я в миллионный раз менее чем за два дня. Хотя, на этот раз, она и так уже знала.

Она кивнула.

— Я понимаю, почему ты не хочешь. Я полностью это понимаю. Но я видела этого парня там внизу, и когда я говорю это, имею в виду не только тот факт, что он выглядит достаточно хорошо, что его хочется съесть. Дело в том, что он был милым, но тверд, когда сказал мне, что я должна присматривать за тобой. Не поддаваться ни на одно твое дерьмо, если ты попытаешься меня убедить, что сможешь сделать что-то самостоятельно, если я не считаю разумным, что тебе стоит это делать самой. И еще, что мне необходимо дать тебе эту таблетку, потому что ты гордая, упрямая и пытаешься скрыть боль. — Она сделала паузу, не спуская с меня глаз в зеркале, и закончила: — Ему не все равно, Фрэнки. Причем очень сильно не все равно.

— Дело не в этом, — ответила я ей.

— А в чем? — Спросила она.

— Дело в том, что это нехорошо, — объяснила я.

— Дело не в том, что это нехорошо, потому что это будет хулиганство.

Я потеребила свой локон и подогрела его еще сильнее, потому что не хотела снова говорить об этом.

Когда я закончила, Ашика все же продолжила.

— Ты затаила обиду.

Я снова посмотрела на нее в зеркало.

— Э-э… да.

Она покачала головой.

— Только Бог может судить его и его семью, как они обращались с тобой. Здесь, на земле, самое правильное — это простить. Труднее забыть, милая. Это твой крест, который ты должна нести, и в этом вся суть прощения. Они дали тебе этот крест, и это ты должна нести его, находя возможность простить. Вот почему прощение — это божественное. Потому что кто-то причиняет нам боль и зло, мы живем с этим злом бок о бок с ними, но именно мы должны найти в себе силы простить их — снять их с крючка. И если они хотят попросить у тебя прощение, дай им этот шанс, потому что только у тебя есть сила их простить, чтобы их душа не была такой тяжелой от грехов. И правильное то, что нужно сделать — это использовать, данную тебе силу.

— Так и есть. Я уже решила. Вот почему не приняла твое предложение сплотить твоих братьев и их собратьев. Я позволю его семье залечить сделанную ими брешь, — поделилась я перед тем, как покончить с этим. — А потом уеду.

Она уставилась на меня в зеркало.

Я вернулась к своим волосам.

Мои руки устали, у меня ныла спина, которая при длительном стоянии и движении усиливалась, я поняла, что мне следует заканчивать с волосами.

Но я этого не сделала.

Ашика больше ничего не сказала. Как раз в тот момент, когда я провела пальцами, покрытыми эликсиром, по волосам и нанесла еще один слой туши, она вошла в спальню и вернулась со свежей ночной рубашкой.

Я натянула ее поверх трусов и увидела, что она действительно миленькая. Ту, что я выбрала вчера на ночь, напоминала вроде кафтан — струящийся и удобный, но полностью закрывающий все.

У этой низкий подол спереди доходил мне на несколько дюймов ниже колен, сзади — почти до лодыжек. Вырез доходил до талии в стиле ампир, со сборкой на лифе и линии талии, которая привлекала внимание к декольте. И последнее, она была ярко-кораллового цвета, отлично смотрелась с моими волосами.

Можно было заметить бирюзовое кружево моего лифчика в вырезе, но… что угодно. Это был бы не первый раз, когда я делала намек на бюстгальтер, в том числе Бену и Терезе.

— Милая ночнушка, — заметила Ашика, окинув ее беглым взглядом.

— Джина. У нее глаз наметан на милые ночнушки, — ответила я ей.

— Сексуально симпатичная, — сказала она мне.

Я посмотрела в зеркало. Декольте было сексуальным. Материал был полупрозрачным, льнущим к телу.

Боже, сексуально мило. Кто знал, что в Джине есть такое?

— Думаю, теперь у тебя все хорошо, и тебе нужно отдохнуть, — посоветовала Ашика.

Я повернулась к ней и поняла намек.

Ей пора было идти.

— Прости, детка, я немного рассеянная стала. Ты должна идти.

— Рада была бы остаться столько, сколько ты захочешь, но да. Нужно повышать продажи, мы же лишились одного классного продавца.

Я ухмыльнулась, поняв ее намек.

Она отодвинулась в сторону и махнула рукой в сторону двери.

Я приняла ее приглашение и направилась в спальню. Оказавшись в спальне, не стала тратить время, тут же растянулась на кровати, подоткнув подушки под спину и откинув верхнюю часть тела назад.

Стало намного лучше.

— Хочешь, чтобы я пришла сегодня вечером с кем-нибудь в качестве буфера? — Спросила Ашика, и я подняла на нее глаза.

Мне бы это понравилось. Было бы мило, как и все остальное, очень помогло бы.

Но она опаздывала на работу из-за меня, мне нужно, чтобы она хотя бы еще пару дней приходила меня навещать к Бенни. Поэтому не следует пользоваться ее временем и добротой на всю катушку. Я не была поклонником таких одолжений, и с моим отъездом у меня было бы не так много возможностей отблагодарить ее.

— Со мной все будет в порядке, — ответила я.

— Ты повторяешь это уже ни один раз, ты хочешь, чтобы я в это поверила, но должна тебе сказать, милая, что не верю.

Я скорчила рожицу, и она улыбнулась в ответ. Затем наклонилась, схватила мою руку и сжала.

— Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, как меня найти.

— Да, детка. Знаю. И я ценю так, ты даже не поверишь. Спасибо, — ответила я.

Еще одно ее пожатие и улыбка, прежде чем она отпустила мою руку и вышла.

— Пока! — Крикнула я.

— Увидимся еще, девочка! — крикнула она в ответ.

Когда она ушла, я посмотрела на тумбочку, не оставил ли Бен случайно пульт.

Не оставил.

Отчего мне захотелось громко хихикнуть.

Возможно, моя уловка с его телевизором на самом деле-то сработала.

Я потянулась за «Вог», когда вошел Бенни. Я также наблюдала, как он остановился в пяти футах от меня, не сводя с меня глаз.

— Я занималась волосами сегодня утром, — заявила я. — Это подвиг, который трудно совершить даже в лучшие дни, так что, Надзиратель, если ты собираешься меня силой заставить спуститься в столовую на завтрак, обещаю голодать до ланча.

Бен ничего не сказал.

Я продолжила:

— Если ты принесешь мне что-нибудь поесть и кофе, я буду мила с тобой в течение пятнадцати минут.

Бен по-прежнему молчал.

Поэтому я решила увеличить ставки:

— Хорошо, двадцати.

Бенни упер руки в бока, но не сказал ни слова.

Я продолжила:

— И ты можешь вернуть пульт обратно. Вчера вечером я видела кофейный кекс «Энтенман» у тебя на столешницы. Ради кусочка, я не буду трахаться с твоим телевизором весь день.

— Я же говорил тебе, тебе нельзя заниматься сексом. Предписание врача.

Я почувствовала, как моя голова дернулась от удивления от его слов, прежде чем спросила:

— Что?!

— Детка, ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, ты сделала пышную прическу, эта ночнушка, выглядывающий лифчик, прикрывающий твои сиськи, хочу увидеть прежде, чем захочу его снять и почувствовать твою кожу.

Мой желудок сжался, и не в плохом смысле.

Но…

Он что рехнулся?

— Что?! — спросила я на этот раз громче.

— На самом деле, если ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, ты должна сначала подумать. Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя немедленно — ты сделала пышные волосы, намек на лифчик и показываешь кожу.

Я прищурилась.

— Что с тобой не так?

— Если ты собираешься играть со мной в эти игры, — он махнул рукой в мою сторону, — то получишь последствия.

— Бенни, о чем… черт возьми… ты говоришь? — Потребовала я.

— Волосы, лифчик, ночнушка, кожа, — был его абсурдный (и повторяющийся) ответ.

— Джина купила мне эту ночнушку, Бен, — сообщила я ему. — Она как платье.

— Она облепила все твои формы и оголяет кожу, — сообщил он мне.

— Это один из тех вариантов, что у меня есть, учитывая, что ты не отвез меня домой, чтобы у меня был другой выбор ночнушек, — парировала я.

— Тогда я попрошу маму заехать к тебе домой и привезти другой выбор ночнушек.

Это было бы впустую потраченное время, так как ночные рубашки у меня дома были намного более облегающими и открывали гораздо больше кожи.

Поэтому я посоветовала:

— На самом деле, если ты не в состоянии контролировать свои низменные инстинкты, то тебе следует отправить твою маму в отдел для бабушек в «Мейсис».

Он понял, к чему я клоню, и я тоже поняла, глядя, как напряглась его челюсть.

— Ты делаешь это дерьмо, чтобы меня позлить?

— Позлить тебя чем?

— Пытаешься раздразнить, детка. Дразнишь, хотя не можешь после ранения, а это значит, что я не могу преподать тебе урок, который ты должна получить за то, что дразнишь.

Я почувствовала, как моя кровь стала горячее, и на этот раз в плохом смысле.

— Что из всего, что я сделала и сказала за последние полторы недели, создало у тебя впечатление, что я пытаюсь тебя раздразнить, Бенни Бьянки? — огрызнулась я.

— Ты, лежащая в моей постели, одетая вот так, выглядишь вот так.

— Я уложила волосы и надела ночную рубашку! — Теперь уже кричала я.

— Вот именно, — ответил он.

— Мы действительно говорим об этом? — с сарказмом спросила я все еще громко.

— У тебя есть халат? — спросил он в ответ.

О, черт. Есть.

Я впилась в него взглядом.

Бенни прочел мой взгляд, убрал руки с бедер, подошел к моей сумке и, порывшись в ней, вытащил мой халат.

Затем подошел к кровати и бросил его мне на колени, после чего объявил:

— Мама уже едет.

Я закрыла глаза и забыла, что злилась на него, потому что паника сгущалась вокруг моего сердца.

— Она с миром, Фрэнки, — заявил Бенни.

Вот из-за чего я запаниковала. Она не будет со мной ругаться. А будет вести себя мило. По-доброму. По-матерински. Все это время она ощущала себя некомфортно, потому что была неправа, пока не произошло нечто экстремальное. И ее чувство не комфортности заставляло меня чувствовать себя так же не комфортно. Мне пришлось бы принять всю ее доброту, заранее зная, что снова придется от нее отказаться, на этот раз по своему собственному выбору.

Кровать прогнулась, мои глаза распахнулись, Бенни опять уселся на кровать бедро к бедру.

— Ты можешь сказать мне хоть что-то, почему встреча с моей матерью заставляет так тебя нервничать, детка? — спросил он, в его голосе все еще слышались нотки раздражения.

— Что именно? — Спросила я.

— Все что угодно, — ответил он.

— Нет, — наконец ответила я на его вопрос.

— Ты не хочешь мне сказать даже самую малость. — Заявил он как факт, но я решила воспринять его слова как утверждение, нуждающееся в подтверждении.

— Нет, не хочу, — согласилась я.

— Тогда мне придется покопаться в этом самому.

Я сделала глубокий вдох.

Бенни докопается до истины, в этом я не сомневалась.

Господь серьезно, черт возьми, ненавидел меня.

Пришло время привести мой план в действие, поэтому я сказала:

— Твоя семья обвинила меня. Повернулась ко мне спиной. А я любила вас всех. Это было тяжело. Теперь все изменилось. Я понимаю. Но твоя мама изменила свое мнение, пока я приходила в себя после ранения, Бен. Тебе нужно это понять. Я спокойно отнесусь к Терезе. Я посижу и поговорю с Винни-старшим. И после того, как я пройду через все это, мы с тобой поговорим. Но ты должен дать мне некоторую поблажку. Это нелегко для тебя. Подумай, каково это для меня.

Он наклонился ближе, раздражение испарилось, когда спросил:

— Это было тяжело?

Было.

Однозначно.

И с течением времени становилось все тяжелее, пока в конце концов не убило совсем. Но я пережила все это. Я могла бы пережить и похуже.

Или, по крайней мере, надеялась, что могла.

— Э-э, да, Бенни. Было тяжело. В этом-то все и дело.

Он наклонился, опираясь рукой на кровать с противоположной стороны от меня, взял мою руку, подняв ее, прижав к своей напряженной верхней части пресса.

Вот оно что было. Это произошло сразу же. Как только моя рука оказалась на упругом прессе Бенни, который я никогда по-настоящему не смогу исследовать. Сейчас становилось все еще хуже.

— Тебя ждет только хорошее, Фрэнки, я могу тебе это обещать, — мягко произнес он.

Он был неправ. В моей жизни никогда не было ничего хорошего. Если у меня получалось все хорошо, я обязательно потом это теряла. Такова была моя жизнь. Я научилась жить с этим. Мне не нравилось, но у меня не было выбора.

Но этого я ему не сказала. Если он сам этого не понял, я не собиралась его просвещать.

Он сжал мою руку и крепче прижал ее к своему прессу.

— Если ты сделаешь шаг вперед, то поймешь, что это будет лучшее, что у тебя когда-либо было.

Я не понимала, что он обещал, но у меня было такое ощущение, что в его обещании скрываются множество нюансов. У меня также было ощущение, что он был прав — насчет всех этих нюансов.

Проблема заключалась в том, что он должен был найти лучшее, что у него когда-либо будет, и его лучшее будущее никак не может быть связано со мной.

— Мы можем сейчас прекратить этот разговор? — Поинтересовалась я.

Его глаза смягчились, но губы сказали:

— Да. Можем. Я принесу тебе кофейный кекс, но перед этим скажу, как пойдут сегодня дела.

У меня появилось чувство, что я знаю, что такое «дела», но была благодарна ему, что у него был план. Скорее всего, он прозвучал бы как приказ, что было бы раздражающе, но мне нужно было подготовиться, поэтому приму от него все.

— Когда она приедет, я приведу ма наверх. Она сделает то, что должна сделать, я буду здесь с тобой с самого начала. Потом мне нужно пойти в пиццерию. Нужно заняться бумажной работой, папа прикрывает меня по вечерам, пока ты здесь. Он все делает по-своему. Я все делаю совсем по-другому. Понятное дело, мне больше нравится мой способ ведение бизнеса. Он там слегка напортачил с кухней, я разберусь. Он не признает мою систему управления в офисе, это не пойдет на пользу нашему делу. Так что я должен разобраться с этим дерьмом. Мама останется. Я вернусь, как только смогу.

Это был хороший план, лучшая часть которого заключалась в том, что я смогу отдохнуть от Бенни. Я бы предпочла иметь дело с Терезой, чем с ним.

— Хорошо. Но хочу сказать, если тебе нужно быть в пиццерии вечерами, я спокойно могу побыть здесь одна.

— И пока ты будешь здесь одна, будешь строить планы побега. Так что этого дерьма не случится.

Чтобы сохранить ненадежное благодушное настроение, которое у меня было, я решила не отвечать.

— Итак, ты согласна с этим планом? — Продолжил он.

— А у меня есть выбор? — Спросила я.

— Нет, — ответил он.

— Тогда да, я согласна с этим планом.

Он улыбнулся мне.

Я позволила себе на наносекунду затосковать по жизни, в которой могла бы лежать в милой ночнушке в постели Бенни Бьянки, а он сидел бы рядом, держа мою руку на своем упругом прессе, улыбаясь, а я могла бы свободно делать что-то приятное с его прессом и не только прессом, но потом резко выбросила все эту чушь из головы.

— Принеси пульт с моим кексом, — приказала я.

— Вернулась с перчинкой, — пробормотал он, все еще улыбаясь.

Он любил остренькое. Если бы я вела себя умно, то не добавляла бы остроты.

Но я была Франческой Анжеликой Кончетти. И сексуальность была моим вторым природным я.

— У меня сложилось впечатление, что я здесь нахожусь, чтобы поправиться, Бенни. Я не смогу выздороветь, если ты будешь морить меня голодом.

Я почувствовала, как его тугой пресс затрясся от беззвучного смеха, и мне очень понравилось это ощущение. Очень.

Слишком сильно.

Затем он сжал мою руку, отпустил ее и поднялся с кровати, пробормотав:

— К вашим услугам.

Я должна была перестать с ним обмениваться репликами или можно сказать чуть-чуть флиртовать, действительно должна была. Но я этого не сделала, потому что это было мне… не свойственно.

— Хочу отметить, если бы я находилась в своей собственной квартире, в которой нет ступенек, чтобы спуститься вниз и пройти на кухню, моя квартира намного меньше, я могла бы сама себе приготовить кофейный кекс.

— Ты права, — ответил он, не глядя на меня и направляясь к двери. — Но в своей квартире, ты скорее всего не стала бы есть кофейный кекс.

— Точно, я бы попросила Джину приготовить мне домашние тосты с чиабаттой, которые, кстати, она без особых хлопот доставила бы мне в постель, будь я в своей квартире.

— Тогда тебе просто повезло, что ты находишься здесь, — ответил он, выходя за дверь — Кофейный кекс с сыром и крамбль от «Энтенманн» лучше, даже чем чиабатта от Джины.

Вот оно. Мне следовало держать рот на замке.

Потому что он был прав.

* * *

Я лежала в постели Бенни, не отрывая глаз от телевизора, с тарелкой в руке с куском кофейного кекса, размером со вчерашний ужин, который неопровержимо доказывал, что Бен не собирался морить меня голодом.

Я наслаждалась им, пока Бенни принимал душ.

Со мной все было хорошо, отдыхая, ела, на тумбочке стояла свежесваренная чашка джо, а в руке был огромный кусок свежего кекса «Энтенманна», но мне хотелось, чтобы боль вернулась. Боль бы отвлекла меня от мыслей о Бенни в душе. (джо — кофе. Амер. Сленг. — прим. Пер.)

К счастью, вода в душе выключилась.

К сожалению, это вызвало в воображении образы Бена, стоящего у раковины в одном полотенце и проводящего руками по волосам.

Я обдумывала предложение Ашики о ее братьях и их собратьях, которые могли бы прийти мне на помощь, но Бен очень вовремя вышел из ванной.

Посмотрев в его сторону, я обнаружила, что оказалась права. Он воспользовался гелем, особо не заморачиваясь, чтобы укротить свои густые, непослушные волосы. Они были мокрыми, и с его стороны была предпринята попытка не очень удачная, в результате чего теперь они стали мокрыми, взъерошенными и сексуальными. Это означало, что когда они высохнут, то так и останутся взъерошенными и сексуальными.

На нем была другая белая футболка, другие джинсы — более выцветшие, и на промежности виднелось белое потертое пятно.

У меня пересохло во рту.

Раздался звонок в дверь.

Пришла Тереза.

Мой рот внезапно наполнился слюной.

Взгляд Бена остановился на мне.

— Ты в порядке, — тихо сказал он.

— Угу, — недоверчиво пробормотала я.

— Ты думаешь, я позволю, чтобы кто-то причинил тебе боль?

О Боже. Очень опасная территория.

Мужчина, любой мужчина, сказавший такие слова женщине, прямиком прокладывал себе путь прямо в ее сердце. Мужчина, похожий на Бена, сказавший подобные слова, давал понять, что собирается, прокладывая путь к ее сердцу, копать глубоко. Мужчина, который выглядел как Бен, сказавший такие слова, имел это в виду, он увяз так глубоко, что никогда не сойдет с этого пути.

— Бен…

— Ты думаешь, после того, как ты получила удар за семью, моя мать способна сделать какое-нибудь дерьмо?

Я не ответила.

— Все хорошо, cara, — прошептал он, затем направился к двери.

Я поспешно отставила тарелку в сторону и сделала глоток кофе.

Поставив кружку обратно на тумбочку, не знала, что делать со своими руками и глазами.

И не успела сообразить, как Бенни снова появился в дверях.

Он вошел, а за ним по пятам следовала Тереза.

Позже я обратила внимание на тот факт, что Бен встал в комнате между мной и своей матерью. Я восприняла это, что он таким образом выражал поддержку нам обоим. Он не принимал ничью сторону. И то, что он сказал ранее, означало, если у нас пойдет все плохо, он готов был все уладить.

Это было хорошо для него, как сына. Это был также хороший поступок мужчины по отношению к женщине.

Однако в тот момент я смотрела только на Терезу, которая выглядела неуверенной и этот ее взгляд пробирал до костей.

У Терезы Бьянки был муж, четверо детей, трое внуков, и она сорок лет управляла очень оживленным, очень популярным рестораном. Она никогда не выглядела и была неуверенной. Не было ни одного случая, когда бы она не знала, что нужно делать.

Кроме одного случая, подобного этому.

Она остановилась, сделав три шага в комнату, я наблюдала, как она борется сама с собой, не зная, как встать или присесть, и что делать с руками. Она явно боролась с тем, как выдержать мой взгляд.

Глядя на нее, я не выдержала, выпалил:

— Спасибо за журналы.

Ее голова дернулась, а тело напряглось.

— И кофейный кекс. — Я протянула руку к тумбочке.

Ее глаза устремились за моей рукой.

— Это остатки, — сказала я, быстро объяснив оставшийся кусочек, — потому что Бен отрезал кусочек, как для Рефрижератора Перри, а не для женщины, которая питалась капельницами, а затем желе, отчего ее живот стал размером с мяч для гольфа. (Рефрижератор Перри — Уильям Энтони — бывший защитник американского футбола, который десять сезонов играл в Национальной футбольной лиге, в основном за команду «Чикаго Беарз». — прим. Пер.)

— Ты отлично справилась с пиццей вчера вечером, cara, — вставил Бенни, и я посмотрела на него.

Он улыбался, счастливый, испытывая облегчение, его глаза, устремленные на меня, были счастливы и в них читалась гордость.

Он был мужчиной, от которого у девушки легко захватывало дух.

Стоя там и глядя на меня такими глазами, он был более захватывающим.

— Это была пицца Бьянки, — ответила я, больше ничего не сказала, потому что этим было сказано все.

Ухмылка Бена стала шире.

Тереза издала какой-то звук, и мы оба оглянулись на нее.

Она боролась со слезами, и я знала, что она их победит, потому что она такая, какая есть, поэтому я заткнулась и дала ей время прийти в себя.

Я оказалась права. Она выиграла битву со слезами.

И когда она это сделала, слегка приподняла подбородок, прошла еще два шага в комнату и заявила:

— Этот кофейный кекс был для сладкоежек. Не завтрак. — Она посмотрела на своего сына. — Ты не готовил яичницу с беконом для Фрэнки?

— Она попросила кофейный кекс, — ответил Бенни.

— Завтра она получит яичницу с беконом, — распорядилась Тереза.

— Завтра она получит то, что получила сегодня, то есть все, что, черт возьми, захочет, — парировал Бенни, и это убивало меня, потому что мне нравились его слова, но еще больше мне нравилось наблюдать, как он подшучивает над своей матерью.

Я скучала по этим шуточкам, и мне было больно их снова увидеть, зная, что я не собиралась оставаться членом их семьи.

Тереза скрестила руки на груди и придала своему лицу строгое выражение.

— Скажи мне, почему ты, твой отец и брат чувствуете необходимость все время включать словосочетание на букву «ч» в каждое второе предложение.

В этот момент Бен посмотрел на меня.

— И вот оно, tesorina — женщина спрашивает мужчину «почему», когда ответ ни хрена не значит. (tesorina — малышка, — итал.)

Я не могла сдержаться.

И улыбнулась ему.

В этот момент, когда я улыбнулась, пожалела, что не сдержалась, потому что его лицо изменилось так, что мне захотелось его запомнить на всю оставшуюся жизнь.

— Слово «ни хрена» ненамного лучше, Бенито Бьянки, — огрызнулась его мать, но Бенни не сводил с меня взгляда.

Вместо этого он подошел ко мне, наклонился, схватил меня за голову и нежно притянул к себе, я почувствовала его губы на своих волосах.

Он отпустил меня, и я наклонила голову, чтобы поймать его взгляд.

— Съезжу в ресторан и быстро вернусь, — тихо произнес он.

— Хорошо, — согласилась я.

Он улыбнулся, его рука, обхватившая мой затылок, слегка сжалась, прежде чем он отпустил меня, выпрямился и направился к двери.

— Мы закончили разговор? — спросила его мать ему в спину.

— Ага, — ответил он своей матери уже в коридоре.

Она бросила на меня раздраженный взгляд.

Я тоже ухмыльнулась ей и снова пожалела, что не сдержалась.

Потому что ее лицо приобрело выражение, которое я хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь.

— Увидимся, ма! — крикнул Бенни, и, к счастью, чары рассеялись.

— До скорого, Бенни! — крикнула она в ответ, затем посмотрела на меня. — Итак, Фрэнки, я могу для тебя что-нибудь сделать, прежде чем позвоню твоему врачу, чтобы записать тебя на обследование?

Я не должна была этого делать.

Но сделала.

Я посмотрела ей в глаза и снова улыбнулась.

* * *

По дороге домой из ресторана у Бенни зазвонил сотовый.

Он наклонился вперед, вытащил его из кармана, проверил экран и принял вызов.

— Йоу, — поприветствовал он.

— Она у тебя дома? — спросил Кэл, и Бенни покачал головой, глядя на ветровое стекло.

— Ага.

— Плюется огнем? — Продолжил Кэл.

— Иногда.

— Значит выздоравливает, — догадался Кэл о причине, по которой это случалось лишь изредка.

— Ага.

— Ты сделаешь все правильно, когда она поправится.

Он чертовски на это надеялся.

— Ага.

— Вай хочет ее навестить, и девочки хотят с ней познакомиться, — сказал ему Кэл.

У женщины двоюродного брата Бена было две дочери, Кейт и Кира. Великолепные. Сладкие. Совсем как Вайолет. Так что Бенни не был удивлен этой просьбе. Он также не был удивлен тем фактом, что эта просьба была озвучено не совсем как просьба. Потому что это был Кэл.

— Она только что пережила воссоединение с мa. Фрэнки крепкий орешек. И она все еще испытывает сильную боль, cugino. Не слишком ли много встреч за такой короткий период времени. Дай нам несколько дней.

— У тебя есть время до выходных.

При этих словах Бенни ухмыльнулся в лобовое стекло.

Так может ответить только Кэл.

— Хочу тебе напомнить, чувак, что сегодня пятница, так что выходные почти наступили.

— Я перефразирую. У тебя есть время до воскресенья.

Внезапно Бенни перестал находить это забавным, и он без колебаний объяснил, почему.

— Ты приедешь, чтобы твоя женщина повидалась с Франческой, или ты приедешь, чтобы убедиться, что я не испорчу ничего?

— И то и то, — ответил Кэл.

Да, он больше не находил это забавным.

— Напоминаю, Кэл, ты позволил своей жизни оставаться в дерьме почти два десятилетия, и только Вай вытащила твою голову из задницы, что и привело тебя к тому, что у тебя есть сейчас.

— Ага, я выучил урок. Теперь хочу убедиться, что парень, который что-то значит для меня, не потратит впустую столько времени и больше, что еще хуже, позволит женщине, которая должна быть в его постели, тратить свою жизнь, ожидая, когда он вытащит свою голову из задницы.

Определенно Бен не находил это забавным.

— Я справлюсь, — тихо ответил Бенни.

— И я собираюсь предоставить моей женщине время с женщиной, которая составила ей компанию в дерьмовой ситуации, и позволить моим девочкам познакомиться с женщиной, которая составила компанию их матери и сохранила ей жизнь, и порадоваться тому факту, что ты взял все остальное дерьмо под контроль.

Бенни решил закрыть вопрос.

— Мы закончили разговор?

— Ага.

— Увидимся в воскресенье.

Кэл, возможно, что-то и ответил, но Бенни не услышал. Он отключился.

Он припарковался в своем гараже и шел по задней дорожке, когда увидел, как его мать вышла из задней двери и спустилась по крыльцу.

— Куда ты направляешься? — спросил он, его тело напряглось, чертовски надеясь, что его мать не убегала, потому что с Фрэнки все пошло наперекосяк.

— К Фрэнки домой, — ответила она, направляясь к нему, не сводя глаз с массивной сумки через плечо, в которой копалась. Она вытянула лист бумаги и остановилась, едва не врезавшись в него, вот почему он остановился на шаг раньше. Помахала перед ним листом бумаги. — Список. Ей нужно вернуться к нормальной жизни, а не разгуливать в ночных рубашках. Собираюсь забрать кое-какие вещи.

Что ж он позволит матери съездить домой к Фрэнки. Так как Фрэнки, бродившая по его дому и лежавшая на его кровати в ночных рубашках, не способствовала его терпению во время деликатной операции, которую он собирался провернуть. О чем свидетельствовала его нелепая чрезмерная реакция, когда он увидел ее — с уложенными волосами, ее тело и ее безупречную кожу — в своей постели несколько часов назад.

— Хорошо, — сказал он своей матери. — Ее сумочка в моем внедорожнике.

— Хорошо, cara, — пробормотала она, рассеянно наклоняясь, чтобы поцеловать его в щеку, прежде чем поспешить к его гаражу.

— Ма, — позвал он. Она остановилась и обернулась. — У вас двоих все хорошо прошло?

Он увидел, как ее лицо смягчилось, и она кивнула.

Спасибо, бл*дь. Она хотела этого, и Фрэнки ей это предоставила.

Это многое говорило о Фрэнки. Если бы он оказался на ее месте, он бы не простил. Его семья обращались с ней как с мусором, все они, особенно Бенни, Тереза не отставала. Если бы на ее месте был он, он бы до самой их смерти не простил бы, а потом плюнул бы на их могилу.

Было приятно узнать, что Фрэнки не собиралась подвергать его родителей такому испытанию. Черт, было просто приятно узнать, что она относилась к тем женщинам, в которых присутствовало милосердие.

Самая тяжелая задача прошла хорошо, Бенни решил перейти к хорошим новостям.

— Кэл и Вай приедут в воскресенье, привезут девочек.

И он увидел, как лицо его матери озарилось радостью, Бенни улыбнулся ей.

После многих лет дистанцирования Кэла, пока он залечивал раны, от которых большинство мужчин никогда бы не оправились, возвращение сына пошло на пользу его родителям и самому Кэлу.

И Фрэнки была бы настоящей глазурью, толстым, сочным слоем торта.

И, благодарю Бога, если бы ему удалось уговорить Фрэнки дать им шанс попробовать, Бенни бы оказался именно тем, кто съел бы этот толстый, сочный кусок торта.

Он наблюдал, как его мама улыбается в ответ.

Вся семья собралась снова вместе, здоровая, счастливая, увеличившаяся с добавлением Вай и ее девочек. Единственное, чего его мать всегда хотела в своей жизни — большую, счастливую, разрастающуюся семью, и она могла бы это получить, и Бену нравилось видеть, как ее мечта постепенно сбывается.

— Хорошие новости, — произнесла она.

— Ага, — ответил он.

Ее улыбка стала шире. Она помахала рукой и засуетилась прочь.

Бенни подошел к дому.

Фрэнки не оказалось на кухне, и он не стал утруждать себя поисками ее внизу. А поднялся наверх и прямиком направился в свою спальню.

Однако, когда он вошел, там ее тоже не оказалось. Дверь в ванную была открыта, хотя он не полностью видел помещение ванной, но не мог себе представить, что она могла отправиться туда, забыв закрыть дверь.

Он повернулся и посмотрел в конец коридора, увидев, что дверь ванной открыта, как обычно, одна из дверей спальни закрыта, как обычно, а другая открыта, не как обычно.

Он направился в комнату, которую называл своим офисом, но это была просто еще одна комната, где он и члены его семьи сваливали разное барахло.

Когда он купил этот дом, в нем было четыре спальни. Всем обитателям по спальне, когда-нибудь они все будут заполнены, тогда придется выносить эту ванную комнату в коридор.

Единственное, что он изменил в этом доме — это переделал самую маленькую спальню, которая была размером с не большую гардеробную в главную ванную.

Ему нравилось перестраивать. Перестройка напомнила ему о работе на стройке, которую ему нравилась. Что-то строить. Используя свои руки, тело, постепенно наблюдая, как что-то начинает проявляться в результате его работы. Ему также нравились рабочие дни, свободные вечера, он мог сходить куда-нибудь и немного повеселиться, пошалить с парнями, посмотреть игру, подцепить многообещающую женщину, посмотреть, что может получиться.

Работа на кухне в ресторане была адской, да, еще иметь дело совсем молодой ребятней, работавшей с ним, было настоящей занозой в заднице. Они больше беспокоились, что ответит девушка, которой они написали, смогут ли они скоро потрахаться, чем о самой работе, например, достать пиццы из духовки или не сжечь фрикадельки.

Он часто ловил себя на том, что сидит на кухне и удивляется, какого хрена он там делает, надрывая задницу часы напролет, занимаясь многими вещами на автопилоте, чтобы все успеть.

Затем он почувствовал запах соуса, который научил его готовить отец, соуса, который научила готовить отца его бабушка (и так далее), и он был чертовски сумасшедшим, совершенно потрясающим, но Бенни понял, где должен быть. И не только это, он понял, что другого места для него просто не может существовать.

Семейный ресторан — то место, где он должен быть.

Эти мысли пришли к нему, когда он шел по коридору и остановился в дверях своего кабинета, увидев Фрэнки, сидящую в огромном старом рабочем кресле его отца с потрескавшейся кожей. Она смотрела в экран компьютера на столе, который включила.

Он прислонился плечом к косяку и заметил:

— Не подключен к Интернету, детка, так что не сможешь отправить свой SOS таким образом.

Она вздрогнула от его голоса, он напрягся, когда она вздрогнула, думая, что случайные, резкие движения в ее состоянии нехороши.

Но он не видел, как от боли сжались ее губы, и она поморщилась. Она повернула голову к нему. Оглядела его с ног до головы, закончив, его глазами.

— Бен, здесь черный экран и зеленый курсор, серьезно? — спросила она.

— Я же говорю, это древний компьютер cara, — напомнил он ей.

— И с каких пор? — спросила она в ответ. — Со второго класса?

Он ухмыльнулся и скрестил руки на груди, но ничего не ответил. Просто стоял в дверях, ему нравилось наблюдать за Франческой Кончетти, ее шикарными волосами, одетую в халат, сидящую в старом кресле его отца и подтрунивающую над ним.

Когда он промолчал, заговорила она:

— Есть ли какая-нибудь причина хранить его? — спросила она, махнув рукой в сторону компьютера.

— Нет.

— Ты им пользуешься? — продолжила она.

— Нет.

— Не играешь в «Астероиды» или «Космического захватчика»? — продолжала она, глядя на него.

Он ухмыльнулся ее дерзости, но повторил:

— Нет.

— Тогда почему ты хранишь его?

Он понятия не имел, почему хранил, он очень редко заходил в эту комнату, так что не имело значения, находился там древний компьютер или нет.

— Это еще одно «почему», Фрэнки.

Она проигнорировала его замечание и продолжила:

— У тебя есть другой компьютер?

— Нет, — снова ответил он и увидел, как расширились ее светло-карие глаза с веером густых, загибающихся ресниц.

— Ты издеваешься?

— Нет, — сказал он в очередной раз.

— А как ты получаешь электронную почту? — спросила она.

— У меня нет электронной почты.

Ее глаза еще больше расширились.

В прошлом он много думал о Франческе, слишком много ошибался на ее счет (тогда большинство его мыслей были неправильными по разным причинам), ни одна из его мыслей не сводилась к тому, что она была милой.

Но сейчас она сидела в отцовском кресле за письменном столом, такая милая.

— У тебя нет электронной почты? — настаивала она, с легким придыханием недоверия, что заставило его задуматься, какими еще способами он мог заставить ее говорить с придыханием.

— Мне она не нужна.

— Даже для работы?

— Я готовлю пиццу, Фрэнки. Зачем мне электронная почта, чтобы приготовить пиццу?

Она развернула кресло лицом к нему, что было нехорошо. Хотя немного неплохо, потому что он мог видеть ее фантастические, длинные ноги. Ему понравилось то, что он увидел, но он ни хрена не мог с этим сделать, что ему не понравилось.

— Ну, не знаю, — начала она, в ее словах проскальзывал настрой, хороший такой, больше похожий на сладкий с перчинкой самой Фрэнки. — Ну, например, принимать заказы на пиццу?

— Люди могут войти внутрь и сделать заказ.

— Они также могли бы отправить свой заказ по электронной почте или, скажем, позвонить.

— У ресторана никогда не было номера телефона для заказов, и у нас все получалось.

Она ничего не сказала, потому что знала, что это правда. Очередь выстраивалась каждый вечер без исключения, обычно ожидание длилось не менее часа.

Как бы ему ни нравилось стоять в кабинете, любуясь ею в кресле своего отца, а также рассматривать ее ноги и шикарные волосы, пришло время это прекратить.

Поэтому он произнес:

— Ты можешь сидеть, cara? — тихо спросил он.

— Я должна пробовать, — был ее невеселый ответ.

— Не обязательно делать это сегодня.

— Все нормально, — ответила она ему.

— Иди в постель, — ответил он, наблюдая смену выражения на ее лице. Он не мог понять, что это было, но с тех пор, как он привез ее домой накануне, он видел множество выражений на ее лице, не все он мог понять.

Некоторые из ее выражений, как он чисто интуитивно чувствовал, были хорошими, как это, которое она только что изобразила.

Остальные, как он также чисто интуитивно чувствовал, были не очень хорошими. Настолько нехорошими, что были плохими.

— Давай, детка, — подтолкнул он, когда она не пошевелилась.

Казалось, она заставила себя отогнать все мысли, роящиеся в голове, повернулась к компьютеру, сказав:

— Мне нужно его выключить.

При этих словах Бенни вошел в комнату, наклонился к розетке и выдернул компьютерную вилку из розетки.

Он выпрямился, посмотрел на нее и сказал:

— Выключил. Давай.

Ее губы дрогнули, будто она боролась с улыбкой, прежде чем вжала руки в подлокотники кресла и аккуратно взялась за них.

Бену не понравилось, как она это сделала. Она всегда была сгустком энергии. Электричеством. Франческа Кончетти не видела смысла подниматься по лестнице, когда можно пробежаться по ней трусцой или, что чаще, вприпрыжку. Фрэнки Кончетти посещала спортзал. Она занималась спиннингом, пилатесом, зумбой. Фрэнки Кончетти не просто готовила; а готовила, пританцовывая по кухни, пока готовила. Даже просто сидя, казалось, что ее переполняет энергия. Потому что, когда она вставала, произойдет не просто вставание. А взрыв.

Она медленно поднялась со старого кресла его отца.

Видя, как ее энергия куда-то испарилась, ему захотелось вновь пережить тот день в лесу и сделать все снова. Другими словами, не целиться в грудь Даниэля Харта, который стрелял в Фрэнки, а Бенни стрелял в него. А вместо этого целиться выше, как Кэл, снести ублюдку башку к чертовой матери.

Он перестал думать об этом, когда Фрэнки сделала шаг. Он двинулся за ней, следуя в свою комнату. Она подошла к его кровати и забралась на одеяло.

Он направился к другой стороне и пристроился рядом с ней.

Она сразу же начала:

— Бен…

— Тихо, — приказал он, поворачиваясь и наклоняясь над ней, от чего она вжалась в подушки, стараясь от него отодвинуться, Бен от ее реакции усмехнулся про себя.

Он взял пульт с ее прикроватной тумбочки, откинулся на спинку кровати, включил телевизор, затем проделал маневр, пока щелкал по каналам, просунул руку под нее и притянул ее ближе.

— Бен! — рявкнула она.

— Ты ляжешь на спину и заснешь и будешь храпеть, и я не услышу телевизор. Прижавшись ко мне, ты не будешь храпеть, — сказал он, глядя в телевизор, в качестве объяснения ее протеста, который не позволил ей озвучить до конца.

— Тогда я лягу на бок, не прижимаясь к тебе, и не буду храпеть. Но если бы я захрапела, ты бы все равно меня не услышал, потому что телевизор ты будешь смотреть внизу.

Он проигнорировал ее заявление, понял, что на каналах ничего интересного нет, что могло бы понравиться им обоим, поэтому нажал кнопку, переходя на Netflix.

— Бенни, — подсказала она, слегка надавливая на его живот, пытаясь оттолкнуть.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Успокойся и угомонись.

Она прищурилась.

— Я успокоюсь и угомонюсь, когда ты не будешь лежать со мной в постели.

— Мы будем вести этот разговор каждый раз, когда я буду с тобой в постели? То есть, пока ты не смиришься с тем фактом, что я буду часто находиться с тобой в постели?

Ее глаза стали еще более прищуренными, и она ответила без колебаний.

— Нет, поскольку тот день никогда не настанет, и этот день, и другие похожие на него, ты перестанешь ложиться ко мне в постель.

— Нет, не перестану.

— Перестанешь.

— Ты же знаешь, что я настроился на долгий путь с тобой. — Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он продолжил: — И, чтобы ты знала, я получаю от этого удовольствие. Когда ты начинаешь ссориться со мной, мой член дергаться так, как мне нравится, пока ты высказываешь мне свою точку зрения. Так что, детка, ты должна понять, я счастлив, что ты не изменяешь себе, давай, ругайся сколько захочешь.

Вот оно. Готова. Она тут же крепко сжала губы.

Он снова посмотрел в телевизор и улыбнулся.

Затем спросил:

— Ты смотрела «Неудержимые 2»?

В ответ тишина.

Она решила вернуться к молчаливому общению.

Он мог бы поработать и над ее молчаливым общением, учитывая, что не смотрел этот фильм, хотя и собирался, и то, что Франческа тут же успокоилась, означало, что он мог посмотреть фильм. Поэтому он нажал на кнопку.

И почувствовал, как ее недовольство наполнило атмосферу комнаты, когда начался фильм, и продолжал чувствовать ее раздражение и недовольство, пока она не заснула.

Когда она вырубилась, он прижал ее ближе к своему боку.

Так ему нравилось больше.

Он также прижал ее к себе, потому что мог лучше услышать те чертовски сексуальные звуки, которые она издавала во время сна, чертовски намного лучшие, чем, когда ссорилась с ним.

Чертовски сексуальные звуки она издавала нечасто.

Но когда они вырывались из ее горла, Бенни нравился каждый из них.