Я проснулась, чувствуя прикрытую футболкой грудь под своей щекой и ладонью, руку внизу на моей спине, ладонь покоилась на моем бедре, слыша бейсбол по телевизору.

Я открыла глаза и увидела, что была права, белая футболка натянута на широкую грудь, на грудь, на которой покоилась моя рука.

Я мгновенно перекатилась на спину. Рука, обнимающая меня, позволила мне, но футболка последовала за мной, и затем Бенни приподнялся на локте на кровати, предплечье подо мной, верхняя часть тела нависла надо мной. Теперь я видела футболку, покрывающую широкую грудь и плечи, красивое лицо с зачатками сексуальной пятичасовой щетины, взъерошенные темные волосы и нежные темно-карие глаза.

— Хорошо спалось? — тихо спросил он.

— Почему ты лежишь со мной в постели? — переспросила я не совсем спокойно.

Одна сторона его губ слегка приподнялась, и он повторил:

— Хорошо спалось?

Я решила обойтись без перетягивания каната и рявкнула:

— Да, — а затем повторила. — Почему ты лежишь со мной в постели?

— Смотрю игру, — ответил он.

— Разве у тебя в гостиной нет телевизора?

— Есть, я вернулся домой, зашел тебя проверить, услышал кое-что, что меня напугало. Думал, ты принесла бензопилу ко мне в постель. Поэтому зашел и увидел, что ты спишь и во всю храпишь.

Я закрыла глаза.

Открыла, когда Бен продолжал говорить:

— Телевизор, услышал программу, понял, что это полный п*здец. Детка, ты испортила весь мой список.

Я подавила ухмылку, свирепо посмотрев на него.

Он проигнорировал мой свирепый взгляд и продолжил:

— Телевизор мужчины должен быть таким, каким он хочет его смотреть. Поэтому я решил разобраться с этим дерьмом. Потребовалось некоторое время, я решил, что лучше делать в комфорте, а комфорт означал передвигать тебя, чтобы ты перестала издавать эти ужасные звуки.

Я не сказала ни слова, но подумала, что моя телевизионная уловка потерпела эпический провал.

Бенни действительно сказал «храпела» и ни один раз.

— Господи, Фрэнки, ты даже облажалась с объемным звуком.

— Ни у кого в спальне нет объемного звука, Бен, — сообщила я ему.

— Знаю, — сообщил он мне.

— Почему? — Спросила я.

Он слегка наклонился ко мне, я напряглась, потому что Бенни был крутым. Бенни очень близко был очень сексуальным.

— Скажи мне вот что, cara, — начал он. — Почему женщина спрашивает «почему» о дерьме, которое делает мужчина? Я спрашиваю не просто для того, чтобы спросить. Я, честно говоря, хочу знать ответ на этот вопрос. Мужчина делает то, что он делает. Если это никому не причиняет вреда, почему должно быть «почему»?

Это было более чем немного раздражающе, но он был прав.

— Мы хотим вас понять, — объяснила я.

— Половины того дерьма, которое делает любая знакомая мне женщина, я не понимаю. Ни капельки. И меня не волнует, что я его не понимаю. Она делает то, что считает нужным. Если это дерьмо не задевает меня, кого это волнует?

— Так ты хочешь сказать, что тебе насрать на то, что думают женщины? — Спросила я.

— Я говорю, что мне не нужно знать, что ты думаешь, — ответил он.

— Так вот почему тебе тридцать пять, и ты одинок? — Ехидно продолжила я.

— Нет, — немедленно ответил он. — Мне тридцать пять, и я одинок, потому что я не собираюсь довольствоваться чем-то, что кажется неправильным, не доставляет мне удовольствия, не прикрывает мою спину, не умеет готовить, вести хозяйство, слушать, смеяться, смешить меня, делать потрясающие глубокие минеты и спрашивать меня, почему я занимаюсь дерьмом.

— Не уверена, что такая женщина существует, — поделилась я, и что-то изменилось в его глазах, вероятно, я могла бы понять, если бы попыталась. Но я не пыталась.

— Я найду ее, — ответил он.

— Думаю, не найдешь, — ответила я ему, перестав быть сукой. Я действительно не думала, что он найдет такую женщину. Особенно по той части, касающуюся «потрясающих глубоких минетов». По моему опыту, как личному, так и анекдотическому, большинство женщин находили это изнурительной работой. Это приходилось делать время от времени, но делали все возможное, чтобы это не делать.

Он наклонился еще ближе.

— Тогда я на тренирую ее.

Я почувствовала, как мои глаза прищурились.

— Мы не собаки, Бен.

— Женщина вступает в отношения, и ты хочешь сказать, что она не делает ничего, чтобы обучить своего мужчину? — выстрелил он в ответ.

Делает. Однозначно. Она начинает составлять планы обучения на следующий день после первого хорошего свидания.

Подумав об этом, я решила, что пора сменить тему, и вернула нас к первому вопросу.

— Итак, ты починил свой телевизор. Почему ты все еще остался со мной в постели?

— Мне нравится, что ты рядом. И когда ты не распиливаешь бревна своим храпом, ты издаешь милые тихие звуки, похожие на тихое поскуливание, которое мне нравится слышать почти так же сильно, как мне нравится, когда ты рядом.

Внезапно мы оказались катапультированными на опасную территорию, и эта опасная территория заключалась в сказанных им словах, отчего я почувствовала тепло внутри.

— Бенни, — прошептала я, но больше ничего не сказала.

Бенни не слушал. Ему, видно, было что сказать.

— Я вытащил голову из задницы после семи лет. Я понял. Полагаю, ты тоже. Сказал тебе перед уходом, что больше не собираюсь валять дурака. Играю честно. Ты спросила, я честно ответил.

Я решила не задавать Бенни Бьянки больше ни одного вопроса в своей жизни, а это означало, что замолчала.

Бенни заставил меня долго молчать, прежде чем спросил:

— Ты хочешь есть?

Я проголодалась, поэтому ответила:

— Да.

Его глаза снова изменились, потеплели от беспокойства, и он тихо продолжил:

— Тебе больно?

Однозначно испытывала боль.

Не ответила, а кивнула.

Кожа вокруг его рта на мгновение напряглась, прежде чем он пробормотал:

— Верно.

Затем он задвигался. Осторожно высвободив руку из-под меня, скатился с кровати и сразу же сунул руку в задний карман. Вытащил телефон, затем схватил пульт с прикроватной тумбочки и сунул его в карман, лишив меня дальнейших возможностей телевизионной мести.

Поскольку он спрятал от меня пульт, то, наверное, понял, что я считаю первую попытку впечатляюще неудачной. Не могу сказать, что я была очень уж умна, но мне хватило ума не повторять неэффективные маневры.

Он направился к двери, водя большим пальцем по экрану своего телефона.

Он находился за дверью, когда я услышала.

— Брат? Ту пиццу, которую я испек. Поставь ее в духовку и попроси кого-нибудь принести сюда, когда будет готово. Хлебные палочки. Салат. Да?

Больше я ничего не слышала, так как решила, либо Мэнни согласился выполнить приказ старшего брата и/или Бенни спуститься сам.

Я переместила руку, чтобы она легла чуть выше бинтов на животе, и уставилась в потолок.

Мне хотелось подумать, скоро я попробую пиццу, созданную руками Бенни Бьянки. Эта мысль была слишком волнующей, поэтому не могла думать об этом, поэтому стала капаться в других мыслях, о чем можно было подумать.

И пока я лежала в постели Бенни, мои мысли вернулись к тому факту, что в детстве Бьянки ходили в ту же церковь, что и моя семья. Я любила наблюдать за ними, даже будучи маленькой девочкой. За всеми шестерыми.

Я наблюдала за ними, потому что мне нравилось то, что я видела.

Ма, будучи сумасшедшей, шумной, доставляющей неприятности, любящей веселье, ищущей приключений на свою задницу шлюхой (последняя часть была неприятной, но это была правда, и она сказала бы то же самое с сумасшедшей, шумной, веселой гордостью), как ни странно, не пропускала церковь по воскресеньям.

— Нужно смыть грех, моя драгоценная девочка, чтобы можно было согрешить снова, — часто говорила она мне с ослепительной улыбкой.

Годы наблюдая за Бьянки, по правде говоря, я положила глаз на Бена задолго до того, как даже подумывала о Винни. Винни был на пять лет старше меня, так что в свое время он был не в моей лиге.

Бен был другим. Он был на год старше меня. Я ходила с ним в школу, и все девочки в школе с ума сходили по Бенито Бьянки.

Давным-давно ма тоже положила глаз на Бенни. Для меня. Она обычно надевала топ и короткие шорты, укладывала волосы в бигуди, доводила их до крайности, опрыскивая так, что они едва шевелились (другими словами, ее обычная прическа), а затем тащила мою задницу на его бейсбольные матчи.

Несмотря на то, что на Бенни было нетрудно смотреть, и тогда (и сейчас) у него было то, что присутствовало у крутых парней, что отличало их друг от друга и заставляло желать их так сильно, хотя было больно, конечно, но я избегала многочисленных и разнообразных планов ма свести нас вместе.

Хотя бы потому, что он играл на поле даже в старшей школе, и я не говорю о бейсболе. Кража баз всеми возможными способами определенно была специализацией Бенни. К юниорскому году он перебрал всех доступных, легких девушек в нашей школе и начал концентрироваться на более широком забросе своей сети. (Юниорская высшая школа в США — 7–9 классы)

Даже в старшей школе я знала, что не хочу связываться с таким мальчиком, каким бы симпатичным он ни был. Неважно, что у него была эта «штука». Неважно, что я тайно наблюдала за ним и сильно желала, чтобы у него была страсть к одному типу девушек (вместо любой девушки, которая бы от этого не отказалась), и страстно желала, чтобы он был моим.

И даже в старших классах я знала, почему непревзойденная привлекательность Бенни Бьянки была для меня непобедимой.

У моего отца, наполовину итальянца, наполовину ирландца, был ребенок — мой брат Дино — от какой-то цыпочки, которую он обрюхатил, прежде чем обрюхатил мною мою мать.

Энцо Кончетти, мой отец, был горячим (все еще). Он был жестким. Сумасшедшим. Искал приключения. И он получал удовольствие от моей мамы. Итак, после того, как он сделал ее немножко беременной, он взял ее в законные супруги, и они безмерно наслаждались друг другом следующие пять лет. За это время мама родила обеих моих сестер, Катарину и Наталью, и моего младшего брата Энцо-младшего.

К сожалению, время шло, брак и семья были неразрывно связаны, ни папа, ни мама не переставали сходить с ума и думать, что жизнь заключается только в том, чтобы чертовски хорошо проводить время как можно чаще, насколько это возможно, но если жизнь тебе не предоставляет такой возможности, то находишь ее сам. Рутина семьи и супруга была именно такой тягомотиной.

Итак, все пошло так, как и должно было пойти, когда мои родители столкнулись с ответственностью, от которой никуда не деться (хотя они и пытались), ведь у них были дети. Все стало не совсем красиво в семье, уродливо, а родители не хотели выглядеть уродливо. Поэтому они не стали бороться за важные вещи, сохранять что-то, пытаясь починить свой брак. И, будучи такими, какими они были, они не позволили долго оставаться уродливыми, прежде чем разбежались.

Папа так и не женился повторно. Следующие десятилетия папа занимался тем, что ему нравилось больше всего — отлично проводил время. Папе в настоящее время было пятьдесят шесть, и он жил со своей последней девушкой, которая была на четыре года старше меня.

Ма действительно выходила замуж еще три раза. Все трое ее мужей были хорошими парнями, мне они нравились. Все они потерпели неудачу, потому что парни были хорошими парнями и хотели в конце концов остепениться, или которые остепенились и думали, что смогут повеселиться с ма какое-то время, а затем остепенить ее. Когда они потерпели неудачу, они сбегали. Или, что более важно, она сбегала или делала так, что у них не было выбора, кроме как сделать то же самое. В настоящее время она жила во Флориде, и у нее было кольцо на пальце, она строила планы жениться на пятом номере.

Очевидно, что все это не способствовало созданию стабильного дома в детстве. Мама и папа ладили, у них все получалось, когда они были вместе, и не было ничего необычного в те времена, когда они чувствовали себя одиноко, мама могла оставаться на ночь в доме у папы или папа у нас, они часто соединялись для поездки по переулкам памяти.

У них не было официального соглашения об опеке.

Ну, на самом деле, оно было, просто они не придерживались его. Они плыли по течению. Поэтому нас перебрасывали от одного к другому, к тетям, дядям, бабушкам и дедушкам, парням, подругам, где бы они ни были или, когда им нужно было от нас избавиться. Когда мы стали старше, мы просто уходили туда, куда сами хотели. На самом деле им было наплевать, где мы и с кем обитали, главное, чтобы мы в конце концов вернулись домой живыми.

Из-за этого у меня развилась глубокая ревность, о которой я никогда не рассказывала ни одной живой душе, к моему брату Дино. Его мама взяла себя в руки, вышла замуж за стоящего парня, подарила Дино брата и сестру, много любви, крепкую семью и хороший дом.

Так что к тому времени, когда я перешла в среднюю школу, четко поняла, что хочу именно такую семью. Я не хотела, чтобы парень хорошо проводил время с миссией по трахаться и напиться как можно чаще, участвуя в кулачных боях на парковке и потасовках в баре, которые случались по пути.

Я хотела крепкую семью. Хотела совместно построить хороший дом. После этого хотела потратить свою энергию на то, чтобы все оставалось хорошо.

Как эти мои желания привели меня к Винни, я понятия не имела, за исключением того факта, что взгляд мамы в конце концов остановился на нем из-за меня.

А Винни был Бьянки.

Винни был хорош собой. Винни был бросающийся в глаза, шумный. Винни был душой любой вечеринки. Не было такого человека, кому бы не понравился Винни. Если только вы не раздражали его безмерно. Тогда у Винни не было никаких проблем, чтобы сообщить вам об этом, и действовать в соответствии своих умозаключений.

У Винни был один жизненный план — жить на широкую ногу. Он просто не знал, как его осуществить.

Поэтому он увидел хорошую идею — бурный успех ресторана своего отца — и попытался убедить Винни-старшего открыть пиццерию по франшизе, сказав отцу, что это сделает их миллионерами.

Завершилось все не слишком хорошо. Винни-старший был категорически против, считая, что пиццерия «Винни» — это качество и традиции, которые, без сомнения, будут потеряны при попытке общенационального франчайзинга. Винни-старший зашел так далеко, что был разочарован (открыто) тем, что его сын этого не понимал и предложил франчайзинг.

Чтобы доказать своему отцу, Винни-младший умыл руки в пиццерии и открыл собственный бизнес по производству сэндвичей. Он понятия не имел, как их нужно делать, хотя я сказала ему, что сначала нужно изучить вопрос и научиться, прежде чем тратить время и ограниченные деньги на подобные вещи. В конце концов, что неудивительно, его бизнес провалился.

Дюжина других идей, все не доведенные до конца, либо умерли сразу же, либо так и остались прожектами.

И решение войти в клан Сэла и его бизнес, к чему Винни отнесся с пугающей легкостью, но я-то должна была понять, что это такое было и чем могло все обернуться, и поняла, когда все произошло.

Несмотря на все это, Бьянки смотрели на меня как на женщину, стоящую за мужчиной, подталкивающую Винни к глупостям, чтобы он смог вручить мне весь мир. Они не судили прямо. Они ни черта не говорили. Но время шло, и я чувствовала вину, которой на мне не было.

Я же не сказала им ни слова.

И не сказала им ни слова, потому что мне нравилась их пиццерия. Мне нравилось то, что она собой представляла. Прочность их семьи. Их история. Их верность. Их шуточки друг над другом. Их теплота и душевность друг с другом. Их пикантность, когда один из них злился, но это было нормально, потому что это было основано на любви и верности, и было приятно находиться рядом.

Поэтому я держалась, хотя знала, что должна была отпустить семью Бьянки. Я почему-то продолжала надеяться, что Винни в конце концов вытащит голову из задницы и даст мне то, чего я хотела — крепкую семью. Я держалась, потому что мне нравилось быть частью Бьянки, чего я всегда хотела.

И я держалась, потому что любила Винни. Он был шумным и любил жизнь, и я это понимала. Я мечтала о такой семье, живя со своими родителями. Я чувствовала себя с семьей Бьянки комфортно, хотя и знала, что это опасно.

Я держалась.

Хотя держаться особо было не за что.

Я была слишком молода, чтобы понять, что нашла копию моего отца.

В то время я также понятия не имела, что выбрала не того брата. Я понятия не имела, что мне придется наблюдать сначала вблизи, а потом издалека, как Бенни со временем придет в себя.

Сначала он уволился со стройки и пошел работать в пиццерию. Это означало, что он перестал пьянствовать по ночам, потому что работал по ночам.

Потом он купил этот дом.

Дом в середине ряда таких же домов, построенных у тротуара. Переднее крыльцо. Заднее крыльцо. Несуществующий передний двор. Задний двор достаточно большой, чтобы играть в догонялки, вмещал гараж на две машины и еще одно место для семейной парковки. Во всех остальных домах было четыре спальни, но у Бенни было три, с переделанной главной ванной. Гостиная/столовая впереди. Кухня, кабинет, подсобное помещение в задней части дома. Маленькая дамская комната внизу. Семейная ванная наверху.

Этот дом существовал здесь более века, и окружающие жители были в основном итало-американскими семьями, чьи родственники жили в этом районе в течение нескольких поколений и не собирались отсюда уезжать.

Как только он купил дом, избавился от своей мощной спортивной машины и пересел на внедорожник.

И в конце концов он унаследовал пиццерию от своего старика.

Он по-прежнему трахал все, что двигалось, но я обратила внимание, что здесь тоже произошли перемены. Я знала некоторых женщин, которых он брал к себе в постель. Я точно знала, когда все перешло от того, чтобы оторваться, к тому, чтобы найти подходящую.

Конечно, у него были моменты, когда он просто хотел потрахаться.

Но Бенни начал движение по пути, который вел к той, кто помог бы ему построить крепкую семью и создать хороший дом.

Винни никогда этого не делал. Винни этот путь не интересовал. Его интересовал только его собственный путь, каким бы темным он ни был, и он потащил меня за собой по этому темному пути.

Проблема была в том, что я позволяла ему меня тащить.

При этой мысли я почувствовала движение и оторвала взгляд от своего тела, увидев входящего Бена. В одной руке он держал пинтовый стакан, наполненный льдом и фиолетовой жидкостью, в другой — маленькую бутылочку с таблетками.

Я приподнялась, чтобы сесть, Бенни подошел к моей стороне кровати. Поставил все на тумбочку и наклонился, чтобы подложить подушки под спину. Когда он закончил, я приподнялась на подушки, а Бен потянулся к бутылочке.

К тому времени, как он протянул мне таблетку, стакан был у меня в руке.

Я приняла лекарство и решила не спорить, когда Бен сел своей задницей на кровать.

— Пицца скоро при будет, — заявил он.

— Хорошо, — ответила я, ставя стакан на тумбочку.

— Прочел рекомендации твоего врача, — сказал он мне, и я посмотрела в его сторону.

Это его не касалось, и он это знал.

Я решила не высказывать раздражение, и не говорить насколько сильно меня это раздражает, поэтому промолчала.

— Хочу, чтобы ты записалась на обследование на следующей неделе. Я поговорю с ма по этому поводу.

Я не хотела, чтобы Тереза занималась моим обследованием. Я вполне способна позвонить по телефону, записаться к своему собственному долбаному врачу.

Я решила не сообщать ему эту информацию.

— Он написал, чтобы ты должна двигаться. Сначала немного, но там написано, чтобы ты вела активный образ.

— Хорошо, — повторила я.

— И еще там написано, что в течение нескольких дней ты не сможешь принимать душ без посторонней помощи.

И снова мы оказались на опасной территории. Опасной для Бенни, потому что он не собирался ступать на эту территорию. Он мог похитить меня (потому что он это уже сделал). Он мог уложить меня в свою постель (потому что он это тоже сделал).

Но он и близко не подойдет ко мне в душе.

— Если ты думаешь… — начала я.

— Не знаю, — оборвал он меня. — Но я хочу, чтобы ма была рядом, когда ты будешь мыться. У меня есть друг, чья женщина перенесла операцию. Они тогда не жили вместе, она вся такая независимая, думает, что сможет все сделать сама, она решила принять душ. Но когда сняла повязку и увидела это дерьмо, испугалась и потеряла сознание. Ударилась головой о ванну. Получила сотрясение мозга и еще одно пребывание в больнице. Итак, ты позволяешь маме помочь тебе и перевязать твою рану. Не хочешь, у тебя есть подружка, я позволю тебе позвонить ей. Если ты не хочешь, чтобы мама или твоя подружка помогали тебе, я не вру, мать твою, Франческа, ты примешь душ с открытой дверью, я буду находиться в этой комнате, а потом перевяжу тебе рану.

Я уже собиралась высказаться, когда меня осенило, что это отличная идея.

Если я позвоню одной из своих подруг, смогу заручиться ее помощью в побеге.

— Я позвоню подруге, — ответила я ему, причем раздраженно, чтобы он не понял мою игру.

— Хорошо, — пробормотал он.

— Ты купил мне тапиоку? — Спросила я.

Его глаза загорелись смехом, и когда это произошло, я вспомнила, как сильно мне это нравилось, отчего задумалась, была ли у меня другая жизнь (другими словами, я принимала более разумные решения в той жизни, которая у меня была), смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к его смеху. Наблюдая, как глаза Бенни Бьянки загораются смехом. Чувствуя, как этот свет сияет на меня, согревая повсюду, даже внутри. Может это когда-нибудь станет привычным.

Но у меня никогда не было такой жизни.

Но я знала, если бы у меня была такая жизнь, если бы мы с Беном провели вместе год или пятьдесят лет, я бы выбрала этот свет. Я бы работала ради него. Я бы трудилась каждый день в течение пятидесяти лет, чтобы увидеть этот свет в глазах Бенни.

И я никогда не привыкну к тому теплу, которое этот свет мне дает.

— Да, — ответил он.

— А вульгарный роман? — Продолжила я.

Еще больше смеха в его глазах и

— Черт возьми, нет.

— Бенни, телевидение и журналы не помогут мне далеко продвинуться.

— Я составлю тебе компанию сегодня вечером, мама и я завтра, не говоря уже о твоей подружке, которая придет помочь тебе принять душ, ты будешь в порядке. Послезавтра я пошлю ма купить тебе немного сладостей. Это будет означать, что она сделает это после того, как пойдет в церковь и поставит свечку в помощь твоей душе, но она сделает это.

Она пойдет. Брешь нужно залатать. Она могла хмуро посматривать на меня, но свечку в церкви бы поставила.

— Я вроде как надеялась, что ты принесешь мне пиццу, оставишь меня в покое и пойдешь смотреть игру вниз, — заметила я.

— Ты ошибаешься, потому что твоя задница спускается по лестнице поужинать со мной за кухонным столом, чтобы ты могла немного размяться. После этого мы смотрим здесь вместе в моей постели телевизор, потому что я знаю тебя. Знаю, что ты, бл*дь, сумасшедшая. Пуля в животе не остановит тебя от того, чтобы выползти в окно. Так что моя задница не будет на диване внизу, пока ты не уснешь.

Он намеревался спать на диване.

Это заставило меня почувствовать облегчение.

И в то же время сожаление.

Я долгое время была одна. Жила одна. Спала одна.

Я знала, что Бен опасен, также понимала, что длительное общение с ним значительно увеличит эту опасность.

Это не изменяло того факта, что на него было трудно не смотреть, наблюдать за его движениями не составляло труда, я получала удовольствие от ссор с ним, и это было далеко не отстойно — просыпаться, прижимаясь щекой к его груди, с его рукой, обнимающей меня, ощущением и его запахом повсюду.

Понятно, что я не только не поделилась этими своими рассуждениями, но и не позволила этим мыслям идти дальше.

Вместо этого я пробормотала:

— Неважно. Пока ты не освободишь меня из плена, я буду действовать так, чтобы избежать лишних неприятностей.

— Ты никогда не предпринимала действий, чтобы избежать неприятностей, — ответил он. — Как правило, ты проделываешь все действия, чтобы отвлечь внимание, чтобы могла осуществить любой вынашиваемый тобой план.

Я сосредоточилась на нем. Сосредоточилась с некоторым раздражением, которое даже не пыталась скрыть, раздражало именно то, что он разгадал мою идею побега.

Он ухмыльнулся моей реакции и продолжил.

— Как я уже сказал, буду откровенен, Фрэнки. Ты должна знать, что я не куплюсь на твое дерьмо. Так что, какую бы подругу ты не пригласила, надеясь, что она поможет тебе сбежать, выбрось это дерьмо из головы. Старушка Замбино видела тебя по телевизору. Она знает, что тебя ранили за семью, и она хочет позаботиться, чтобы тебе ничто не угрожало, и ты спокойно выздоравливала в моем доме. Скорее всего через полсекунды после того, как я поговорил с ней, официально привлекая ее к делу твоего выздоровлении, она разговаривала по телефону со своей бандой, и, клянусь Богом, я видел собственными глазами, как одна из ее женщин в своем «Крайслере» разъезжала по переулку, когда возвращался домой. Ты застряла здесь. Поддайся этому, и все пройдет намного легче.

Пожилая леди Замбино жила через дорогу от Бенни. Пожилая леди Замбино была итальянкой. Пожилая леди Замбино была очень любопытной. И если бы она знала, что кто-то назвал ее «старушкой Замбино», она бы наняла киллера.

Ей было за восемьдесят, но выглядела она так, словно ей было за пятьдесят. У нее были персиково-рыжие волосы, собранные в пышную прическу, скрепленную позади локонами. Она была подтянутой. Носила джинсы, красивые блузки и туфли на высоких каблуках. Она еженедельно делала маникюр и не обходилась без одного из своих фирменных лаков для ногтей: золотого или винно-красного зимой (ало-красный на Рождество); серебристого или цвета фуксии летом (бледно-розовый на Пасху). Ее лицо всегда было идеально накрашено, и она была образцом — следила за своей кожей, потому что у нее были морщины, но их было немного.

Она ежедневно совершала длительные пешие прогулки в спортивной экипировке, которую многие сказали бы, что ей следует оставить двадцатилетним, но она занималась этим дерьмом, как никто другой.

Она также играла с командой пожилых леди в боулинг в трех разных лигах, и они — эти пожилые леди относились к этой игре серьезно. Если бы был тур для пожилых дам, она была бы чемпионкой. Ее знаменитый мяч был мраморно-черного цвета с ярко-розовыми, золотыми и серебряными прожилками, и она таскала свою задницу и этот двенадцати фунтовый мяч из переулка в переулок без усилий и с большой решимостью.

Если бы она и ее приятельницы по боулингу намеревались удержать меня у Бенни, им бы это удалось.

Другими словами, для меня пришло время действовать экспромтом и разработать другой план.

Итак, я приняла решение.

— Тебя хоть в малейшей степени беспокоит, что я не хочу здесь находиться? Что я не хочу вести с тобой разговор, который ты хочешь? Что я не хочу позволять Терезе сидеть со мной? Не хочу, чтобы твой отец что-то говорил мне, чтобы загладить свою вину? Я просто хочу продолжить свою жизнь после семи не очень замечательных лет, а до этого шесть лет с Винни, которые, как я слишком поздно поняла, не были по-настоящему замечательными, и все это закончилось тем, что я бежала по лесу с женщиной, которую не знала, и грандиозным кровавым финалом с пулей, с изрядным количеством запекшейся крови, которая, к счастью, была не только моя, но, видеть, как Кэл проделывает дыру в голове этого парня, было не весело, хотя я ненавижу этого человека и рада, что он гниет в аду.

— Фрэнки…

Я отрицательно покачала головой.

— Нет, Бен. Я бы очень хотела сесть в твой внедорожник, чтобы ты отвез меня домой, а потом оставил меня в покое. Я думаю, что я довольно ясно все объяснила, нужно было оставить меня в покое еще в ту ночь, когда в меня стреляли, я сказала тебе это открыто. Затем разъяснила это более тонко, надеясь, что ты поймешь, притворяясь спящей каждый раз, когда ты или кто-то из вашей семьи появлялся в больнице. Теперь, когда ты говоришь открыто, я также говорю с тобой открыто. Я не хочу того, чего хочешь ты; я хочу, чтобы меня оставили в покое.

По выражению его лица я должна была догадаться, что мне не слишком сильно понравится то, что последует дальше, скорее будет ударом, но я по глупости не приготовилась.

Поэтому, когда он прошептал:

— Но… ты же семья, детка, — это было ударом.

Потому что это было неправда.

И от этого было больно. Сильно больно.

Эмоциональная боль намного хуже огнестрельного ранения, в этом я уже разбиралась.

Я хотела быть семьей… когда-то. Я была семьей… однажды.

Потом перестала ею быть.

— Семья не отворачивается от семьи в течение семи лет, особенно занимаясь таким дерьмом, когда один из членов семьи теряет мужчину, с которым жила.

Я увидела, как он вздрогнул. Он пытался скрыть, но я увидела.

Он быстро пришел в себя, и его голос стал нежным (и, следовательно, красивым), когда он спросил:

— Так ты знаешь, что делает семья, cara?

— Э-э… да, — огрызнулась я. — Знаю, что делает семья.

— Тогда, где твоя мама?

Я тут же крепко сжала губы.

— Где Энцо-старший? — продолжил он.

Я впилась в него взглядом.

— Где Нат, Кэт, Энцо-младший? Говорил с Синди и девочками на посту медсестер. Ни одного визита. Никого из них.

— Мама во Флориде, — напомнила я ему.

— Детка, в тебя стреляли. Единственное оправдание, которое твоя мать может сказать, не оказавшись у твоей постели после такого дерьма, что она находится, мать твою, на Луне, и НАСА заявило, что ей не получится безопасно вернуться на землю, не сгорев.

— Ты знаешь, Нинетт не из тех мам, которые дежурят у постели больного, — напомнила я ему.

— Я знаю, что ни один из тех людей, которых ты считаешь своей кровной семьей, вообще не относится к типу «дежуривших у больничной постели», заботящихся о своей дочке или сестре. Это не семья, Фрэнки, и это еще раз доказывает мою точку зрения. Ты не знаешь семью. Если бы ты ее знала, то знала бы, что это дерьмо с их стороны неправильное. Черт, твой отец, Нат и Кэт все еще живут в городе, они не притащили свои задницы в больницу, чтобы повидаться с тобой.

— Нат работает по ночам, — указала я. — Днем она отсыпается.

— Она работает официанткой на коктейлях, — ответил Бенни. — Она не врач скорой помощи, который работает в ночную смену и должен спать, потому что, если он так не сделает, на следующий день может совершить ошибку, которая будет стоить кому-то жизни.

Он раздражал меня.

Теперь выводил меня из себя.

— Почему мы говорим об этом? — прошипела я.

— Потому что по какой-то дурацкой причине ты отказываешь себе в том, что хочешь. — Он покачал головой. — Нет, то, что тебе нужно. Я даю тебе, а ты отказываешься протянуть руку и взять это.

— Я пытаюсь донести до твоей тупой головы то, что я этого не хочу, Бенни. Мне это определенно не нужно. Я хочу освободиться.

— Ты врешь, — парировал он.

— Нет. — Мой голос повышался.

Внезапно его лицо оказалось напротив моего лица, и все, что я могла чувствовать, был запаха его лосьона после бритья, все, что могла видеть, были его глаза.

— Так ты говоришь, если бы я поцеловал тебя прямо сейчас, ты этого не хочешь?

Я перестала дышать.

Хорошее было в этой ситуации то, что теперь у меня появилось подтверждение того, о чем собирается со мной поговорить Бен. Я догадывалась, теперь же знала.

Это было совсем чуть-чуть, но хорошо.

Чуть-чуть.

— Я девушка твоего брата, — напомнила я ему.

— Ты была девушкой Винни, — немедленно возразил он. — Теперь ты просто Фрэнки.

— Если ты думаешь, что он всегда не будет стоять между нами — история неприязни, за которую твоя семья цеплялась в течение семи лет, и дерьмо, которое они взваливали на мои плечи годами раньше, не будет стоять между мной и ними — ты не прав.

— Я думаю, если мы попробуем, мы оба дойдем до того момента, когда вспомним, что любили Винни, и это будет все, что мы вспомним о Винни. Но мы столкнемся с дерьмом, которое будет неловким и некомфортным, но справимся с ним и в конце концов добьемся своего.

— Ты так уверен? — ехидно спросила я.

— Да, — твердо ответил он.

— И почему ты так уверен, Бен? А? Скажи.

— Потому что, если бы я не потратил впустую семь чертовых лет, вот где мы были бы сейчас, если бы я, наконец, вытащил голову из задницы и сделал свой ход тогда. Вместо того, чтобы сидеть на этой кровати и спорить с тобой о том, куда нам следует пойти, я бы сделал с тобой что-нибудь еще в этой кровати, пока наши дети были дома у мамы, громя ее дом.

Его слова задели меня так сильно, что я почувствовала себя опасно хорошо, поэтому сделала болезненный вдох. Но Бенни еще не закончил.

— Если бы я тогда это сделал, нам пришлось бы жить с Винни, зная, что я украл его женщину. То есть до тех пор, пока его не замочили.

Слово «Что?» вырвалось у меня с придыханием.

— Франческа, ты предоставила мне полторы недели на обдумывание всего этого дерьма, и у меня все прояснилось. Стало ясно, что в ту минуту, когда Винни стал состоявшимся мужчиной, ты его потеряла. Я потерял его. Моя семья его потеряла. Он перестал быть нашим, а стал Сэла. Скажи, что тот путь, который он выбрал, думаешь, не закончился бы его смертью. Как думаешь, мама позволила бы такому мужчине сидеть за нашим семейном столом на рождественском ужине? — Он снова отрицательно покачал головой. — Ни за что, мать твою. Мама и папа упрямые. Они цеплялись за надежду. Но все пошло наперекосяк, и он двигался, выбрав этот путь, прямиком к тому, чтобы его отвергла семья, он стал мертвым для них в другом смысле, и ты это знаешь.

Я знала. Винни-старший и Тереза хотели его отпустить. Тогда я это понимала. Чувствовала. Это было больно. Винни тоже чувствовал это. Это убивало. Было много вещей, которые семья могла простить, привыкнуть, смириться, но не все, и они не должны были перекладывать вину на меня за эту кучу дерьма.

Но он полностью погрузился в мафию. И в том, что он там делал, становилось все труднее и труднее обвинять меня. Все это было на его совести. Он понимал, и его родители тоже понимали, когда все прояснилось.

Как только ты попадаешь в мафию, уже никогда оттуда не выберешься.

Пути назад не было.

Для него.

Для меня сейчас было совсем другое дело.

Но Бенни продолжил рассуждать по поводу этого вопроса.

— И я достаточно хорошо знаю тебя. Ты бы не стала заводить от него детей, не пошла бы на это, ты не пошла бы и не делала то дерьмо, которое он делал для Сэла, не приходила бы с окровавленными руками после продажи наркотиков на улице, не трясла бы людей, что бы они там ни делали, не подпустила бы его к себе. Я знаю это, Фрэнки. Он жил в свое удовольствие большим количеством способов, нежели жить одним, но честным, и мы оба это знаем.

— Так ты собирался увести у своего брата его женщину? — Спросила я.

— А как ты думаешь, почему я так чертовски разозлился, когда ты набросилась на меня после того, как мы его похоронили? — спросил он в ответ. — Ты украла мое шоу, детка. И ты сделала это слишком, черт побери, быстро. Я был не готов, ты была не готова, и я разозлился. Сильно. Затаил обиду. Зря потратил столько времени. Теперь мы находимся здесь, в этой точке.

— Я не набрасывалась, — резко напомнила я ему. — Ты поцеловал меня…

— Ты сделала шаг, Фрэнки, — сказал он жестко.

Сделала.

Бл*дь.

Сделала, да.

— Это безумие, — огрызнулась я, потому что, черт возьми, так оно и было!

Он подошел еще ближе.

— Это реальность, и ты, мать твою, это знаешь.

— Ничего я не знаю, — выпалила я.

— Прекрасно, бл*дь, все знаешь, — ответил он. — Но понимаю, что ты сама себя обманываешь. Я пробыл в этом обмане семь лет. Отрицая, то, что я хотел на самом деле, испытывая чувство вины из-за этой ситуации. Что я чувствовал к тебе и чего хотела от тебя перед его смертью. Что чувствовал и чего хотела от тебя после того, как он погиб. Но, когда я увидел женщину, которую хотел все это время, истекающую кровью от огнестрельного ранения в лесу, как ей больно и как она переживает все дерьмо, то полторы недели, Фрэнки, этого времени вполне достаточно, чтобы вытащить свою голову из задницы. Я вытащил сам. Теперь ты сделаешь то же самое, а если не сделаешь, я прямо здесь помогу тебе это сделать.

— Ничего подобного! — Мой голос начал повышаться, а сердцебиение участилось. — В первую очередь потому, что мне не из-за чего вытаскивать свою голову из задницы.

— Тебе нужно, чтобы я поцеловал тебя, и доказал?

— Нет! — крикнула я, голос звучал громко, а дыхание было хриплым.

— Шекспир, — отрезал он, и моя голова дернулась.

— Что? — отчеканила я.

— Что он сказал о протестах девушек?

Я почувствовала, что как снова прищурилась.

— Ты все продумал, не так ли, Бенни? — саркастически спросила я.

— Спорим на пятьсот долларов, что я поцелую тебя, и примерно через пять секунд ты перестанешь сама себя обманывать.

Ни за что на свете я не соглашусь на это пари.

— Спор на деньги — это азартные игры — грех, — прошипела я.

— Ага, поэтому ты каждый год ездишь в Вегас на шоу?

Мои глаза стали еще более прищуренными.

— Пятьсот баксов, Фрэнки.

— Я прихожу в себя от серьезного ранения, Бен.

— Внимательно прочитай записи своего врача, детка. Там ничего не сказано, что ты не можешь целоваться. Там сказано, что ты должна воздержаться от полового акта, поэтому мы и воздержимся… пока.

Я стиснула зубы, почувствовав, как соски стало покалывать.

Боже, мне хотелось залепить ему пощечину.

Но мне также хотелось, чтобы он поцеловал меня.

А о сексе с Бенни я даже не могла думать, когда он находился так близко ко мне. Черт возьми, ни за что.

— Так, как насчет пари? — насмешливо спросил он, придвигаясь на дюйм еще ближе.

— Отвали, Бен.

Он ухмыльнулся.

Затем повторил:

— Шекспир.

— Это неважно, — пробормотала я, вжимаясь обратно в подушки и отводя глаза.

— Счет 1:0 в мою пользу, — тихо произнес он. — Ты проиграла. Но почему-то мне кажется, что ты наверстаешь упущенное, когда немного окрепнешь, так что мне ничего не остается сейчас, как только пользоваться моментом, чтобы вырваться вперед.

Я отвела глаза и сообщила ему:

— Ты пользуешься тем, что я ранена.

— Ага, — легко согласился он.

Я уставилась на него.

Мы услышали звонок в дверь.

Бен поднялся с кровати, неторопливо подошел к двери и приказал:

— Спускайся, детка. Время пиццы.

Я не стала тащить свою задницу вниз сию минуту.

А пялилась на дверь и делала это еще долго после того, как он исчез. Пока я пялилась, задаваясь вопросом, на самом деле ли произошло то, что только что произошло. А потом я стала задаваться другим вопросом — смогу ли я сделать вид, что ничего не было. В конце концов, поняла, что не смогу.

Потом поняла, что внизу меня ждет пицца, созданная Беном.

Не говоря уже о том, что сам Бенни тоже находился внизу.

И как бы это ни было отстойно (а это был огромный отстойник), я не могла удержаться, поэтому свесила ноги с кровати, направившись к двери с большим возбуждением, чем было необходимо, и все это для того, чтобы попробовать пиццу Бенни.

И пробовать пиццу Бени с самим Беном.

* * *

Я уже проснулась, почувствовав, как Бенни убирает волосы с моей шеи, а затем проводит пальцем по моему подбородку.

Также почувствовала, как это было приятно.

Сквозь закрытые глаза пробивался тусклый свет, затем он погас.

Наконец, почувствовала, что его в комнате уже не было.

Он не закрыл дверь.

Я открыла глаза в темноте.

Счет один в пользу Бенни перед ужином. По одному очку во время и после ужина в мою пользу, потому что мне удавалось сохранять молчание на протяжении всего и после ужина (в основном).

Молчание не было моим оружием. В моей матери были намешаны немецкие, польские и французские корни, возможно, с добавлением еще нескольких других.

Мой отец был наполовину итальянцем, но, учитывая, каким он был, какой была я и все остальные его дети, итальянская кровь явно доминировала.

Это означало, что я была импульсивной, менее терпеливой и имела склонность многое драматизировать.

Так что выдержать молчание, даже не застонав, когда откусила первый кусочек пиццы Бенни на толстом тесте (прошло много времени, возможно, я ошибалась, но в этот момент, я готова была поклясться, что это была лучшая пицца, намного лучше, чем у Винни), было с моей стороны настоящим подвигом.

В пиццах Бьянки, как мне рассказывал сам Винни Бьянки-старший в лучшие времена, не было ни одного секретного ингредиента. Дело было не в тесте. Дело было не в соусе. Дело было не в сыре.

Дело было во всех этих ингредиентах.

Все они были домашнего приготовления, их делали сами Бьянки, за исключением сыра, который не натирали на терке и не насыпали сверху. Отрезали кусочки от шарика моцареллы «Буффало», клали, чтобы растопить его мягкую, гладкую, молочную вкусность в остром красном соусе, немного придающем пикантности, и раскладывали на сковороде или вручную с хрустящей корочкой, чтобы вы знали, что Бог есть, и он был итальянцем.

Я могу сделать пиццу вручную (путём подбрасывания теста для пиццы), поэтому счастлива, что могу.

Но я была из Чикаго.

Все дело было в сковороде.

И никто не готовил пиццу на сковороде лучше, чем в пиццерии Винни. Конечно, нашлись те, кто превозносил достоинства Уно и Дуэ.

Они ошибались.

Винни был самый лучший.

Теперь Бенни был лучшим.

Я не стала ему высказывать свое ошеломляющее впечатление от его кулинарных способностей по поводу пиццы в чикагском стиле.

Просто ела ее, держа рот на замке.

Как только Бенни закончил есть, а я нет, он поднялся из-за стола, направившись в гараж. Потом вернулся с моим телефоном.

Положил его на стол рядом со мной и сказал:

— Позвони подруге.

Я впилась в него взглядом. Он ухмыльнулся мне. Взяла телефон, он сел, чтобы проконтролировать мой звонок моей подруге Ашике.

Я работала с Ашикой, познакомилась с ней после фиаско с Винни. Мы подружились, поэтому она была в курсе моей истории.

Со временем я обнаружила, что все проходило лучше, когда кто-то узнавал уже постфактум, что я участвовала в реалити-шоу жен и подружек чикагской мафии. Наверное, потому, что я смогла попытаться убедить их, что выше этого и иду путем, желая стать хорошим человеком, делающим более разумный выбор. И наблюдая за мной, как я одевалась, тихо проживая свою жизнь без мужчины, для них мои слова стали правдой.

Ашика дважды навещала меня в больнице, и она всегда приходила утром, когда я принимала душ. Она была немного обеспокоена чуть ли не постоянным пребыванием Бенни у моей кровати, но по тону моих ответов поняла, что мне не хотелось бы говорить об этом в тот момент, поэтому оставила этот вопрос в покое.

Это была одна из причин, по которой я позвонила Ашике. Она была очень милой, очень доброй, очень забавной, и она понимала любой намек, как ни одна девушка, с которой я была когда-либо знакома. Она могла прочитать выражение глаз или движение волос с двадцати шагов. Она была мастером по разгадыванию намеков, следовательно, не прессовала меня Бенни, потому что поняла, что я хотела бы, чтобы она оставила меня в покое по этому вопросу.

Она также знала, что сегодня утром я расскажу ей все.

После звонка ей, Бенни конфисковал у меня телефон.

Я не сопротивлялась, просто сидела за столом и наблюдала, как он моет посуду, сожалея во время своего наблюдения за Бенни, потому что мне совсем не стоило знать, что он может быть нежным, может командовать, может приготовить потрясающую пиццу, а также может помыть посуду. Он был похож на мужчину из сна, за исключением того факта, что я могла подняться на ноги, обнять его, поцеловать в шею, затем целовать другие части его тела, мужчины, появляющихся в ваших снах, понятное дело, не предоставляли таких возможностей в реальности.

Пока я размышляла об этом, наблюдая, как он моет посуду, почти уже закончив, он объявил:

— Сегодня ты отдыхаешь, потому что у тебя был трудный день. Завтра твоя задница будет мне помогать наряду со мной.

Идея мыть посуду с Бенни была странно заманчивой.

Так что я перестала размышлять об этом.

Бенни закончил мыть посуду и приказал мне подняться наверх. Я отправилась наверх, потому что чувствовала себя такой усталой, и наверху было единственное место, где я могла бы привести свое тело в вертикальное положение. Я не хотела с ним в очередной раз спорить. Для меня не очень хорошо заканчивались наши споры, я все время проигрывала. Мне необходимо было набраться сил и перегруппироваться.

Он поднялся наверх с моей сумкой, бросил ее на пол у двери в ванную комнату, продолжая отдавать приказы:

— Готовься ко сну, cara.

Затем ушел.

Я подошла к своей сумке с надеждой, чем оценивая существующую реальность, все внимательно просмотрев, поняла, что моя не окрылившаяся надежда рухнула.

Ночные рубашки и халат, которые мне подарила Джина, лежали в сумке. Трусики и туалетные принадлежности, за которыми мой друг Джейми ходил ко мне домой, тоже находились здесь. Моего бумажника и телефона не было.

Я приготовилась ко сну, потом легла в кровать, натянув одеяло до шеи.

Бен присоединился ко мне через десять минут.

Он достал пульт и спросил, что я хочу посмотреть. Придерживаясь режима тишины, довольная как все получилось во время ужина, я промолчала.

Бен снова спросил.

Я по-прежнему ничего не говорила.

Он нашел игру.

Я продолжала молчать, просто лежала, уставившись в телевизор, мысленно задаваясь вопросом, как так получилось, что я вляпалась в такие неприятности, хотя столько лет жила очень тихо.

Именно в этот момент я вспомнила, что слышала когда-то, что Дэниел Харт пришел в ярость, узнав, что находится на прицеле у Кэла.

Джо Каллахан, известный всем, кроме своей женщины, как Кэл (его женщина называла его Джо), был двоюродным братом Бенни. Он был потрясающим парнем, моим хорошим (хотя и далеким в территориальном смысле) другом, который был близок с Винни-младшим и всей семьей Бьянки, потому, что они были семьей, но и по многим другим причинам.

И Дэниел Харт вел войну против Сальваторе Джильи, и война Харта вылилась в то, что Винни-младшего теперь не было с нами.

Когда я получила известие, что Кэлу может грозить или угрожает опасность, я предупредила об этом Бенни. Сразу после этого, как обычно, у меня засвербило в одном месте, и я поддалась этому свирбению, отправившись в чертовую Индиану, чтобы помочь Кэлу и его новой женщине Вайолет, это было самое глупое мое решение, в итоге меня подстрелил не кто иной, как человек, который заказал убить моего парня.

Какой-то рок судьбы буквально преследовал меня.

Получается я сама отправилась на поиски человека, убившего Винни-младшего.

После этого неприятного осознания я осторожно свернулась калачиком на боку, чтобы если усну, то не храпеть. Вскоре после этого я заснула.

Но сейчас я находилась в доме Бенни Бьянки, в постели Бенни Бьянки, и Бенни решил расставить все точки над i. Я узнала ход его мыслей, поняла, чего он хотел. А также узнала, что он вытащил голову из задницы.

Но я также понимала, что никогда не начну отношений с ним.

Не потому, что этого я не хотела. Наверное, за свой обман самой себе, меня ждет дорога в ад, но Бенни не ошибся, как и Шекспир — эта конкретная леди слишком сильно протестует.

В темноте, в постели Бенни, я не могла пойти на это.

Мне нужно двигаться дальше, уехать из Чикаго, начать свою жизнь.

И я поняла, что мне необходимо сформировать новый план.

Я понимала, что у меня не хватит ни физических сил, ни духу сражаться в обычном своем стиле — много драматизма, истерик, криков, в конечном итоге я добивалась своего.

Я должна была успокоиться, чтобы начать вести медленный, рассчитанный бой — тихий, согласиться на многие его шаги, чтобы в конце концов получить то, что я хотела.

Так что мне следует встретиться с Терезой, позволить ей стать в очередной раз моей матерью, простить, в чем она видно нуждалась. То же самое и с Винни.

А тем временем необходимо было найти способ заставить Бенни отказаться от его идеи, что у нас есть совместное будущее.

Ничего у нас нет.

Он был хорошим парнем. Приличным. Сильным. Верным. Он продолжил семейный бизнес не потому, что этого хотел его отец (хотя для отца семейный бизнес значил очень многое), Бени очень уважал своего отца, но и потому, что Бенни готов был сделать многое ради семьи, для него семья была всем. Он руководил Малой лигой. Он купил дом и начал поиски хорошей женщины, с которой мог бы создать крепкую семью и построить хороший дом.

Он заслужил встретить хорошую женщину.

Просто эта женщина не была я.

И я должна была найти способ убедить в этом Бенни.

И я бы точно его убедила. Потому что я была на четверть итальянкой, а это означало, что я была не только вспыльчивой, нетерпеливой и драматичной, но и безумно упрямой.

И я бы убедила, потому что у Бенни должна быть хорошая женщина.

Что означало, что ему нечего делать со мной.