Утро выдалось погожим и ясным, так что овсянкой и кофе завтракали снаружи. Выступали не торопясь: до деревушки Ку, по-видимому, оставалось всего пара километров под гору. Дорога на север открыла перед нами потрясающие виды на Тибет, и я явственно ощутил, как далеко мы забрались.
Йен, Алекс и Чхиринг опережали меня примерно на сотню метров и первыми приблизились к чортену: мы достигли Йеси-Ла. Когда и я подошёл, Йен сказал с ухмылкой: «Ну точно захватывает дух!» Он имел в виду невообразимо прекрасный пейзаж. Деревня Ку, конечная точка нашего перехода, лежала внизу, всего в девятистах метрах под нами, поля и строения – всё как на ладони. Со всех сторон окружали её бурые скалистые горы, а по правую руку от нас, вырываясь из глубокой впадины, бежала быстрая Тара-Кхола. Над деревней висело голубое гималайское небо. В десяти километрах от нас, в глухом, непроходимом ущелье, текла Дора-Сумдо: Панзанг и Нангкхонг сливались вместе, образуя новую реку.
В Ку нет и пятидесяти домов, и они рассыпались по возделанному участку, напоминающему треугольник: основание растянулось вдоль реки, острый угол упирается в узкую долину, по которой бежит ручеёк. Я поспешил вниз – и чем ниже спускался, тем больше мог разглядеть. В высшей точке деревни, вдоль ручья, выстроились в длинный ряд чортены. На том берегу реки в скале виднелось множество пещер, явно рукотворных. На полях зеленел ячмень.
Я увидел, как наши «пони» входят в деревню, минуя главную группу чортенов. В том месте собралось много народу. Я решил, что, наверное, происходит какая-то церемония.
Спустившись, я через десять минут влился в маленькую толпу. В тени дерева Вангчху уже кипятил чайник на керосиновой плите. Собралось по меньшей мере сорок человек всех возрастов, и все на нас поглядывали. Женщины носили типичные тибетские одежды: полосатые юбки-чуба и толстые жилеты. Многие щеголяли бусами, серьгами из бирюзы и коралла, камнями дзи и очень красивыми брошками и амулетами. Причёски у женщин были восхитительные: почти все заплели густые чёрные волосы в длинные блестящие косы, которые элегантно соединялись в петлю на спине. Дети ходили кто в традиционной тибетской, кто в современной китайской одежде. Один паренёк в полосатом джемпере сказал нам «дро-жаловать». Мужчин в толпе почти не было: они и здесь наверняка ушли на сбор кордицепса.
Оказалось, в деревне уже пятьдесят лет как не видели западных людей: так что не было никакой церемонии, а просто люди собрались поглазеть на чудных иностранцев.
В деревне говорили только по-тибетски, но некоторые наши носильщики могли объясниться с местными жителями. Поставили палатки, мы расселись обедать спагетти с колбасой, картошкой и жареной тушёнкой, и местные с удовольствием за нами наблюдали.
Позже я прогулялся по деревне. Устроена она была очень толково, с достойной восхищения ирригационной системой, которую питал ручей, и поля были очень ухоженные, некоторые – недавно засеянные. Животных мне встретилось немного: молодые яки, несколько лошадей. Снова я решил, что домашний скот, как и люди, временно отсутствовал на сезон кордицепса.
Местные ребятишки, подобно детям всего мира, от души копались в грязной луже рядом с дамбой неподалёку от нашего лагеря.
Во второй половине дня в небе что-то изменилось. Потускнело солнце, и вокруг его бледного диска образовалась огромная круглая радуга. Это было 22-градусное гало, ореол вокруг солнца, который появляется из-за ледяных кристаллов в атмосфере на большой высоте. Такого большого и чёткого гало я ещё не видел. Не примета ли это надвигающейся перемены погоды?
Я устроился в кухонной палатке читать «Путешествие в тишину». Я просидел в палатке час, и всё это время ко мне нет-нет да и заглядывали любопытные местные. Поднялся ветер, в воздухе носились клубы пыли. В четыре часа – время чая – мы перекусили сыром и печеньем, и собравшиеся вокруг женщины и дети буквально смотрели нам в рот.
Пришло время привести себя в порядок. Я снял футболку, которую носил уже восемнадцать дней, с самого Брисбена, и надел чистую, а вместе с ней – чистые трусы и термобельё.
За ужином, состоявшимся в половине седьмого, так же пристально наблюдали.
Хотя Дэвид Снеллгроув и не доходил до Ку, он знал о её существовании. В книге «Четверо лам из Долпо» он указывает, что тексты, которые он переводил, упоминают «внутренний и внешний угол» Долпо. Янгцер, самый древний монастырь в регионе, стоит в центре внутреннего угла, который включает в себя монастыри Жогам и Маргом, а также пять деревень: Ньисал, Мо, Каранг, Тилинг и Ку. Внешний угол состоит из всего прочего в долинах Нангкхонга и Панзанга.
Ку несколько раз упоминается в биографии второго из четырёх лам, Chos-skyabs dpal-bzang, или «Религиозного Заступника, Славного и Доброго», жившего в 1476–1565 гг. и основавшего монастырь Янгцер. Биография составлена в 1534 г., когда ламе было пятьдесят девять лет. Поклониться ему приходила целая делегация жителей По, Бхиджера и Ку: они умоляли ламу посетить их на некоем «острове Самоцветов». Тот принял приглашение и принёс местным знания, произведя при этом «общее посвящение» По и Ку. Жители сказали ему: «Великое счастье, когда к нам приходят добрые ламы, как это положено. Мы, те, кто живёт в отдалённых уголках и кто уже в летах, не можем отправиться к тебе. Молим тебя, чего бы это ни стоило, устроить нам общину».
Третий лама носил имя dPal-ldan blos-gros, «Славный Интеллект», и жил в 1467–1536 гг. В 1534 г., в возрасте шестидесяти семи лет, он жил в Храпе и вдруг тяжело заболел. Дабы приумножить добродетель, он роздал своё имущество разным ламам и монастырям. Обитетелям Тарапа, Панзанга, Нангкхонга, Ку и Бхиджера «он отвёл меры зерна и широко дарил подарки».
Таким образом, становится ясно, что эта маленькая, отдалённая, живописная деревушка существует по меньшей мере пятьсот лет, и, я подозревал, со времён основания в ней мало что изменилось.
А вот Корнель Жест самолично побывал в Ку, пока ходил кору по Долпо в 1961 г. Они с Кармой вышли из Самлинга и добрались до «Пиджора» – Бхиджера. Оттуда они отправились в дальнюю деревню По, на север, а оттуда, двигаясь к Карангу, пошли по направлению к Ку. Они пришли на летние пастбища Ку – в доксу, в которой мы останавливались вчера. Затем они спустились в деревню и смотрели ветшающий храм. По дороге из деревни Жест описывает подъём на Йеси-Ла, где «открывался потрясающий вид».
Спал я на удивление хорошо. В восемь утра я от души наслаждался завтраком: кофе, каша и блинчик с «Нутеллой». Завтракал я на воздухе, сидя у подножия чортена, под строгим наблюдением неумолимо любопытных кува-па. Раньше многих наших гостей, явившихся нас «инспектировать», пришёл учитель из местной школы. В десять утра нас пригласили осмотреть учебное заведение.
Я отправился бродить по деревне. На том берегу реки углядел несколько человек, которые гнали в долину лошадей: по ней на север отправимся и мы. Значит, не одни мы будем подниматься на тибетские высоты. Оказалось, всадники – одни из многочисленных собирателей кордицепса, а эту публику в деревне не жаловали. Уже сообщили полиции в Бхиджер, и в деревню прислали наряд. Говорили, что в долину ушли уже сто грибников, и все должны были платить налог.
Всей группой мы отправились смотреть школу. Это было одноэтажное здание на плоской площадке на восточной окраине деревни. Выстроено оно было в основном из деревянных жердей и камня, который добыли прямо в скалах позади школы. Камень обмазали глиной, так что здание терялось на фоне пейзажа. Это была начальная школа Таши Сумдо.
Наш новый знакомый, молодой учитель по имени Тсеванг Ринзин Чоэкхортшанг, или просто Ринзин, хорошо говорил по-английски и гордился своими достижениями. Он был местный уроженец, и ему было всего двадцать два года. Отец отправил его получать специальность учителя в Индию, но недавно ему пришлось вернуться: заболели родители. Местный КРД (Комитет по развитию деревень) располагается в Салданге, до которого два дня пешком. Там были готовы финансировать две учительские позиции, однако жители должны были построить школу сами, за свой счёт.
Ринзин преподавал английский, а второй учитель по имени Пасанг – непальский. Платили им 13 000 рупий в месяц, то есть около 170 долларов. Был и третий учитель, местный лама, который учил детей тибетскому языку: его позицию финансировал буддийский лама, живущий в Малайзии. КРД выделял по пять рупий суточных на каждого ребёнка (около двадцати австралийских центов). Хватало на обед из картошки или риса.
Ринзин начал экскурсию по школе с кухни. Это была пустая комната два на три метра с небольшой дровяной печью в углу напротив двери. Полкой для кастрюль служили плоские камни. Стены были обмазаны глиной, и в них не было ни одного окна. Над печью вялилось несколько тонких полосок мяса.
В комнате по соседству, такой же по размеру, жили учителя: там они и ели, и спали. На земляном полу лежал брезент, в дальних углах располагались матрасы, накрытые ковром и одеялами. В комнате лежали небольшие рюкзаки, на стенах висели простые рисунки и листочки с детскими стихами на английском.
Классных комнат было две, площадью примерно три на три метра. Каждую освещало открытое, незастеклённое окно с деревянной рамой. Земляной пол покрыт брезентом. Ни парт, ни стульев, ни скамей в них не было. В первом классе стояла доска и висел цветастый плакат, изображающий разные фрукты. Во втором классе мебели тоже не было, а кроме доски на стене висел яркий ламинированный постер, гласивший: «Полезные привычки 1». Оказалось, по вечерам школа открыта для взрослых, учивших грамоту. Несколько сотен человек, живших в Ку, энергично пытались улучшить свою жизнь.
Не сговариваясь, мы пригласили Ринзина на чай в половине второго, чтобы обсудить, чем помочь школе.
Сидя у входа в кухонную палатку, поставленную в конце ряда больших чортенов, мы плодотворно побеседовали с Ринзином и ещё двадцатью жителями. Мы прямо спросили его, в чём он нуждается и чего хотел бы для школы. Большей частью он бы хотел новых канцелярских принадлежностей, но подумывал и о новой классной комнате; идею поставить две «гималайские плиты» тоже одобрил. Он сказал, что за 50 000 рупий, или 650 долларов, можно будет построить новый класс. Именно столько стоило купить в Дунаи новый частокол (в округе больших деревьев не росло) и доставить его в деревню. Строить жители будут сами. Мы без колебаний обещали помочь, чем сможем. Деньги – это проще всего, и Йен, наш человек в Непале, легко переправит их Ринзину.
Идеальный день и закончился идеально: на ужин у нас был яблочный пирог с заварным кремом. Утром нас ждал таинственный, страшноватый каньон на том берегу, которым мы отправимся на север к тибетской границе и к нашей конечной цели.
Пройдя через деревню, мы пересекли Тара-Кхолу по узкому деревянному мосточку, миновали пещеры, и не прошло и двадцати минут, как вошли в ущелье.
Над головой на сотни метров высились утёсы, за долгие века изрезанные водами Джхьянглунг-Кхолы. Скалистые стены, обступавшие нас с обеих сторон, местами отливали тёплыми оттенками синего и оранжевого. Будь это огромное ущелье в Европе или Северной Америке, оно тут же стало бы известной достопримечательностью, Меккой альпинизма. Сейчас же, кроме нас, в долине никого не было – однако по её дну вилась тропинка; кто-то хитроумный надёжно установил в воде плоские камни, по которым можно было ходить. Значит, по той или иной причине местные иногда ходят в эту сторону.
Тропа выручала нас первые несколько сотен метров, но дальше её поглотил густой колючий кустарник, усыпанный чудесными хрупкими цветками около пяти сантиметров в диаметре. Каждый имел по четыре лепестка, а в центре торчали ярко-жёлтые тычинки. Это была роза шелковистая, Rosa sericea. Удивительно было встретить здесь цветы, и они очень радовали глаз среди пустынного пейзажа. К тому же роза шелковистая растёт только в Гималаях, на высоте от 2000 до 4500 метров.
Пройдя по долине около километра, мы встретили недавний обвал: груды известняка весом в десятки тысяч тонн сошли со склона на правом берегу реки и перекрыли её. Теперь река, бурля на ещё белых булыжниках, резво бежала сквозь обвал и лилась с него водопадом.
Примерно через три часа ходьбы мы достигли конца ущелья и нашли долину, по которой нам надлежало двигаться на восток. Вдоль самой реки идти не получалось, однако, исследовав берег, Чхиринг нашёл, как пройти дальше – через крутой подъём, который вёл на двести метров вверх. На такой высоте можно будет двигаться вдоль долины.
После этого, когда мы наконец спустились, мы неожиданно набрели на несколько стен мани и вышли на открытый речной берег, поросший травой. Не вызывало сомнений, что это затерянное место имеет какое-то особое значение.
Мы приблизились теперь к долине, ведущей на север, по которой нам предстояло добраться до подножия Данфе-Сайл. Однако вечером, разбив лагерь, самой горы мы всё ещё не видели.
Поставили палатки, выпили чаю с печеньем. Неподалёку бродили голубые бараны, к тому же Алекс приметил на тропе экскременты снежного барса. Напрасно мы непрестанно окидывали взглядом окрестные скалы… Однако во мне ещё теплилась надежда, что мы вдруг да и увидим снежного барса. Мне уже начинало казаться, что скорее мы встретим здесь Йети, – но, конечно, в душе я предпочёл бы редкого и прекрасного снежного барса.