К северу, за горой Сомдо, на потаённом плоскогорье над каньонами, стоит твердыня Б’он – Самлинг.
Спал я лучше, чем в любую другую ночь за весь поход. Проснувшись, обнаружил, что долину Ше запорошило снегом: земля, палатки, монастырь – всё скрылось под слоем снега в целых пять сантиметров. Ни ветерка – явственная тишина. Красиво и мирно.
За утренним кофе мы узнали, что ночью снова подрались Пунна и Рамеш: Аласдер выходил из палатки разнимать их. Я, впрочем, ничего не слышал. По непальским законам, когда кому-то угрожают, следует обращаться в полицию. Необходимо было уведомить полицейских, дежуривших у гомпы.
Настала пора покидать Ше, и после завтрака мы начали подъём на пятьсот метров прямо у того места, где стояли лагерем. По мере того, как мы поднимались выше, снег быстро исчезал. На такой высоте воздух совершенно сухой, и при первых проблесках солнца снег тает – он даже не успевает превратиться в слякоть, просто исчезает, как по волшебству. Остаются только земля и трава, совсем сухие. После часа подъёма перед нами открылась вся долина реки Ше с её крутыми стенами, с Тсакханг-Гомпой на высоких скалах.
После мы преодолели длинный переход по западной стороне горы, которую Снеллгроув называет Пурпурной, Мук-по Ронг (smug-po’i rong). Она достигает в высоту 5605 метров, а на карте Индийского географического надзора, по словам Снеллгроува, её высота была отмечена как более 21 000 футов. Это все 6400 метров: определённо, в округе нет таких высоких гор.
Животных почти не попадалось. Не было видно ни стада овец, птицы тоже не показывались. Только одинокий суслик порой высовывался из норы и вопил во всё горло, предупреждая о приближении чужаков.
После двух часов ходьбы был долгий спуск на дно долины Ден-Кхолы, и мы достигли доксы под названием Як-Як-Кхарка, где обедали. Макароны с жареной тушёнкой изрядно тяготили нас на длинном и трудном подъёме на трёхсотметровый склон, от которого до перевала оставался один километр.
Перевал отмечал маленький тур с одним-единственным зелёным флажком. Оттуда открывался потрясающий вид на путь, который мы проделали, и на саму Хрустальную гору. Сразу за туром, на выступе, под правильным углом сходились две едва заметные цепочки следов. В центре я увидел помёт снежного барса. Экскрементов было много, около двадцати отдельных кучек, и свежие, и старые, сухие. Очевидно, здесь животное метило территорию и часто бывало.
Я внимательно огляделся, в отчаянной надежде хоть мельком увидеть неуловимого зверя: в конце концов, вокруг было плоско и голо, ни одного валуна, за которым можно спрятаться. Однако барса и след простыл.
Мы сделали несколько высоких переходов по неверным и рыхлым осыпям под углом примерно пятьдесят градусов. Далеко внизу, по левую руку, раскинулись непроходимые каньоны, ведущие к реке Ше, бежавшей на полкилометра ниже нашей опасной дороги.
Впереди, на следующем цирке[43] в паре сотен метров от себя, я увидел большое стадо яков: они двигались прямо на меня. Я проворно дал им дорогу, вспрыгнув на более надёжный, ровный участок скалы как раз в тот момент, когда они поравнялись со мной. С восторгом я осознал, что меня окружили пятьдесят с лишним яков: они легко разомкнули ряды и теперь равнодушно огибали меня, одинокого путника. Это были прекрасные лохматые твари. Только некоторые были навьючены: видимо, их гнали на продажу, в Ше или ещё дальше. Погонщики шли позади: стайка хихикающих девчушек, которые ни в какую не желали фотографироваться, и парень лет двадцати, с классической красной тибетской повязкой на голове, который настоял, чтобы его сфотографировали. Обменявшись улыбками, мы расстались.
Через полчаса я достиг высшей точки на своём пути – узкого перевала, где стоял большой четырёхугольный чортен, увешанный молитвенными флагами. На гребне меня застало ещё одно стадо яков, которые так же равнодушно прошли мимо меня. В этом стаде было больше навьюченных животных: они тащили овечьи шкуры, палаточные колья и чёрные палатки из ячьей шерсти. Это дрог-па переходили на новое место, навьючив на яков и жилище, и пожитки. За тридцатью-сорока животными следовали десятилетняя девочка с отцом, который вёл на длинной привязи симпатичную гнедую лошадь. Не останавливаясь, они сказали мне «таши делек» и отправились дальше.
Теперь мне видна была следующая широкая долина, где текла Янгу-Кхола. Там, высоко над рекой, на альпийском лугу, рассыпались около десятка строений – Тора, конечная точка нашего перехода, до которой оставалось примерно три километра.
Мне повстречалось и третье стадо яков, следующее в Ше. Пастухи охотно заговаривали со мной – то есть бросали мне «таши делек», «намасте» или несколько слов по-английски, – и все очень хотели фотографироваться. Я никому не отказывал. Этот день на треккинге выдался просто идеальным, и я развлекался от души.
На дне долины мне встретилось четвёртое, последнее на сегодня стадо яков с погонщиками. Эти звери были самые крупные и самые симпатичные – с тёмной шерстью и потрясающими рогами. На спинах у них были прихотливые ковры и упряжь, шерсть заплетена в косицы с красными ленточками. У некоторых на шее качались колокольчики, которые звонко звенели, пока яки проходили мимо. Дрог-па, которых было около десяти, пребывали в чудесном расположении духа. Мне предложили ракси. Я словно попал на карнавал.
В пять с небольшим я прибыл в Тору – доксу, в то время безлюдную. В мае 1956 г. через неё проходил Снеллгроув, направляясь в Ше на фестиваль, и описал её как «кучку грубых каменных хижин, которые зимой стоят пустые и которые летом снова готовят под жильё». Сегодня мы пробыли в пути все восемь часов и двигались на высоте более 4000 метров. Я попросил у поварят сладкого чаю с молоком, надел кроксы и устроился в кухонной палатке отдыхать.
Через полчаса пришёл Аласдер, ещё через несколько минут подоспели все остальные. Все радовались, что останавливаются в таком живописном месте, – только у Алекса жутко болела голова, и уже который день, так что он сразу отправился на боковую.
Мы проснулись прохладным, облачным утром, заглотили столь необходимый кофе и позавтракали на воздухе. Мимо нас прошли четверо детей – они отправлялись в Ше, одни, без присмотра. Они заглянули в лагерь поглазеть на нас, получили печенье и радостно поскакали дальше.
Сегодня мы отправлялись в древнее поселение Бхиджер. Поварята, мулы с погонщиками, а с ними Алекс и Майкл, пойдут самым прямым путём – через перевал, а потом по крутому спуску в деревню.
Мы с Йеном в обществе Рамеша, который пойдёт либо впереди, либо следом, сначала собирались посетить деревню Тата, а потом пройти через знаменитый центр религии бон, монастырь Самлинг.
На склонах трудились местные погонщики яков. Мы миновали живописную ячью ферму и поговорили с её обитателями. Чуть дальше работала в ячменном поле женщина с мотыгой в руках. Она орошала посадки: ловко проводила воду в каждый уголок своего участка, используя один простой инструмент.
Мы быстро обошли верхнюю часть деревни Тата, которую Снеллгроув называет Trӓ, – нам не терпелось увидеть Самлинг. По ту сторону долины возвышалась скалистая гора, доминируя над пейзажем. Это была Медная гора, которую упоминают и Снеллгроув, и Кинд. Пройдя по невысокому перевалу, окружённому тремя недостроенными чортенами, мы покинули Тату и вскоре увидели несколько стен мани. На самом деле они в большинстве были стенами матри, иногда попадались матри-дхокхор: мы ступили на территорию бон.
Нетрудный переход в два километра привёл нас к естественной котловине у подножия горы: здесь же высились древние строения и чортены монастыря Самлинг. Место было внушительное – только очень засушливое: в долине здесь нет никакой реки. Тем не менее Самлинг был красив своей собственной красотой. Казалось, он пустовал: мы заметили только одинокую фигуру в сопровождении двух белых коней.
Миновав чортены, размечающие южную границу комплекса, мы спустились по пологому склону и встретились с обитателем монастыря. Это был высокий пожилой человек, занятый тем, что лопатил лошадиный и ячий навоз и собирал его в жёлтые мешки. Он носил мягкую красную шляпу от солнца, красную же куртку и шафраново-рыжую нижнюю рубашку. На шее у него красовались бусы, лицо было скрыто пурпурной маской, похожей на медицинскую. Я решил, что так он во время работы защищается от пыли.
Рамеш заговорил с ним. Оказалось, что главный храм закрыт, однако человек приглашает нас к себе в дом.
Звали его Ньима Гьялцен, и он был нгаг-па, немонашествующий лама, который служил в монастыре смотрителем. Неподалёку, в Тате, у него жил сын. Лама привёл нас к низеньким воротам, ведущим в его жилище. Мы вошли на небольшой двор, где нас встретили новорождённые козлята и крохотный бурый телёнок. Маленькую деревянную дверь обрамляли разноцветные мазки краски – жёлтой охры, голубого и кирпично-красного тонов. Сразу за дверью вырезанная в бревне лесенка вела на крышу, а оттуда можно было пройти в главное помещение.
Комната оказалась маленьким, тёмным приделом три на четыре метра: сразу было видно, что построен он очень давно. Свет внутрь проникал совсем немного, через низкую дверь и через узенькое оконце высоко под потолком. Из-за этого комната производила впечатление склепа, и бледновато-красные статуэтки, покрытые вековым слоем пыли, только усиливали эффект. На полке стояло около двадцати молитвенных книг. Всюду попадались тхангки и разноцветные гобелены. На центральном алтаре располагалась метровая статуя, кажется, изображающая Тонпу Шенраба. По краям висели фотографии нынешнего главы религии бон – Лопона Тензина Намдака. Среди них нашёлся снимок, где этот почтенный человек позировал с далай-ламой.
Справа от алтаря стоял ящик примерно метр длиной, покрытый овечьей шкурой. Это была гомтри – «короб для медитации», в которой лама спал, когда находился в ретрите. Рядом на небольшой полке он обычно ставил молитвенную книгу, пока читал её. Находились в комнате и другие буддийские вещицы: морская раковина, цимбалы, двухмембранный барабан дамару и тонкой работы флейта-канглинг из бедренной кости. Последняя была украшена медью и имела серебряное дульце.
Мы зажгли масляные лампы и курильницы с ладаном: от этого воздух в комнате, казалось, стал ещё более затхлым. Ньима угостил нас цампой, которую смешали со сливочным маслом, скатали в шарики и высушили до каменной крепости. Нелёгкое дело было её разжевать. Оставив на алтаре несколько рупий в подношение, мы вышли обратно на крышу, под яркое солнце. Кроткий старик нгаг-па снял маску: я сразу понял, что он страдает обширной лейкоплакией нижней губы: справа уже образовалась опухоль. Вот почему он носил маску.
Снеллгроув был очарован Самлингом и писал: «Вскоре станет ясно, что Самлинг – главная цель нашего путешествия, а старик-лама – наш добрейший друг. В Самлинге мы могли бы жить в довольстве до самой осени: некоторое время я раздумывал, не остаться ли, не отказаться ли от остатка путешествия». В итоге Снеллгроув с товарищами провели в Самлинге три с лишним недели, в течение которых ходили в Бхиджер и Ше.
Снеллгроуву позволили прочесть старые рукописи, которые хранились в монастыре, и он приступил к их переводу. Также ему подарили две рукописи бон, «Тантра Тибета» и «Трактат об основных традициях Великого Совершенства». Переводы, выполненные с помощью двоих лам, которые для этого ездили в Англию, в дальнейшем увидели свет в книге Снеллгроува «Девять путей бон» (1967).
Покинув монастырь, мы поднялись на сотню метров по склону и вышли к чортену. Переводя дыхание, мы оглянулись, и перед нами предстал удивительный вид на монастырский комплекс на фоне Медной горы (zangs-kyirong), стоящей на том берегу реки Ше. Отсюда эта скалистая гора с остроконечным пиком, высотой 5138 метров, выглядела огромной и внушительной, а у её подножия пролегало глубокое ущелье, на дне которого текла невидимая река. Говорят, что на горе обитает местное божество Самлинга.
Мариэтта Кинд пишет, что кора вокруг неё «пока не открыта», то есть неофициальная.
После ещё одного долгого перехода начался крутой спуск в Бхиджер, который с нашей высоты показался нам ладным старинным поселением. Бхиджеру в самом деле много лет. Вот что примечательно: даже учитывая великое разнообразие написаний, присущее непальским населённым пунктам, у Бхиджера их, пожалуй, больше всех: Бхиджер, Биджер, Бичер, Пиджор, Пхиджор, Пхиджораон и даже Виджер.
Шан и Боб, мои друзья – авторы путеводителя, рассказали мне легенду о том, как Бхиджер получил своё название. Когда-то давно той местностью заправляла «пройдоха» мышь (byi). Явился лама, чтобы разобраться, – и очень не по-буддийски раздавил её (jer). Вот и получилось Byi-jer. Пхиджер – это синоним, означающий «дохлая крыса».
Существует ещё одна, не менее правдоподобная версия, что название произошло от местного куста Caragana gerardiana, который цветёт жёлтыми цветочками и здесь называется bijera или bitsera.
День был жаркий, так что по прибытии мы с радостью пообедали и выпили воды. Алекс и Майкл уже два часа как добрались до места и теперь осматривали его. Они уже сходили в буддийскую гомпу, посмотрели маленькую больницу и спустились к гомпе бон. Там им сказали, что во второй половине дня будет церемония.
Мы пришли как раз вовремя: пообедав, мы с Алексом отправились к недавно построенной гомпе бон. Перебравшись через ручей, который протекает через Бхиджер, мы услышали бой барабанов и песнопения. Войдя внутрь, мы обнаружили, что в гомпе нет никого, кроме одинокого монаха. Мы уселись на пол, устланный широкими деревянными досками, и двадцать минут слушали молитвы. Легко было просто сидеть, дышать, пребывать в моменте. Лама-очкарик превосходно владел маленьким барабаном бирюзового цвета, орудуя при этом традиционной искривлённой палочкой. Ритм барабанного боя менялся вместе с темпом его гортанного пения, и мелодия получалась гипнотическая. Она достигла крещендо – и утихла на последних долгих нотах, которые монах продудел на ракушке.
Нам было жалко, что всё так быстро закончилось. Монах-музыкант снял шляпу, встал и подошёл к нам. Он был среднего роста, лет пятидесяти с лишним. Носил он современную чёрно-красную парку, наброшенную на традиционное багровое одеяние.
Поприветствовав нас, он представился. Оказалось, это духовный глава и мастер линии наследования монастыря Самлинг, а звали его Янгтон Лама Шераб Тензин Ринпоче. Он с удовольствием хвастался своей новенькой гомпой. Убранство её было превосходное, прихотливое и, на мой любительский взгляд, мало чем отличное от многих буддийских храмов, в которых я бывал. Всю стену занимала библиотека молитвенных книг, неподалёку располагалась коллекция статуэток. Всюду стояли торма и горели масляные лампы.
Некоторые книги, сваленные грудой, были обёрнуты в плёнку: видимо, их собирались развозить по монастырям по всему Тибету – хотя ни логистика, ни законность такого мероприятия не казались мне прозрачными. Может быть, они для местного пользования.
Ринпоче охотно беседовал с нами, радуясь, что может попрактиковать английский. Он дал нам буклет, посвящённый Самлингу, бон, Долпо и своей собственной роли в монастыре. В буклете указано, что Ринпоче также является местным представителем Всемирного фонда дикой природы в Непале. Я рад был познакомиться с таким почтенным джентльменом.
Когда мы переходили ручей на обратном пути в деревню, небо нахмурилось: чувствовалось, что приближается гроза.
За чаем Йен настоял, что пора обсудить варианты: времени оставалось немного.
Мы и так задержались на три дня, добираясь до Бхиджера, и теперь надо было делать выбор. Можно повернуть на юг и продолжить путь через Панзанг до Чарки, оттуда же – в Джомсом. А можно всё-таки попробовать восхождение на гору и оттуда лететь домой вертолётом. Несколько минут мы взвешивали все за и против – и единодушно решили, что отправимся покорять Данфе-Сайл, а беспокоиться об обратном пути будем потом.
После такого важного решения мы с Аласдером спустились на сотню-другую метров к буддийской гомпе на западной оконечности Бхиджера.
Мы приблизились ко входу в старый, выкрашенный охрой буддийский монастырь Несар (от тибетского gNas-gsar dGon-pa). Снаружи сидели деревенские женщины – однако, войдя внутрь, мы никого не обнаружили: там было темно и тихо. Ламы нигде не было видно, только большой молитвенный барабан два метра высотой безмолвно просил повращать его. Мы пропитались атмосферой спокойствия этого места: храм был явно старый, украшенный поблёкшими, ветшающими артефактами. Большой контраст со светлой, новенькой гомпой бон, в которой я побывал недавно. Место было историческое.
Снеллгроув побывал в Пхиджоре во время трёхнедельного постоя в Самлинге. Он добрался сюда тем же путём, что и мы, и поставил палатку в старом храме Бон-по. Побывал он и в буддийском храме: «На северной оконечности деревни стоит маленький храм Сакья-па, который мы посетили следующим утром. В нём находится полный свод тибетского буддийского канона и прекрасное позолоченное изображение Майтреи. В то время здание красили заново». Углеродное датирование показало, что колонны во внутреннем помещении храма относятся к концу XI – началу XII в.
Мы с Аласдером, сами того не зная, бродили по сумеречным залам тысячелетнего здания.
Прямо рядом с гомпой располагалось современное каменное строение в традиционном стиле – диспансер Кумпхен-Шогтсо-Менкханг. Это была та самая маленькая больница, в которой утром побывали Алекс и Майкл. Войдя, мы заговорили с молодым врачом, у которого был здесь пост. Звали его Сагар Махаджар. Он рассказал, что в Бхиджере работает по шесть месяцев, с мая по октябрь, а следующие шесть месяцев живёт в Катманду. В Долпо его назначали уже четвёртый раз. Зарплату ему платят из благотворительного фонда, который, по его словам, помогает и сообществу бон.
Проводя нам экскурсию по стационару, врач показал мне отчёт о предыдущем шестимесячном периоде и рассказал, с какими случаями приходится иметь дело. В маленькой лаборатории можно было брать множество анализов, набор лекарств был велик, вот только врач скучал здесь один. Родные его остались в Катманду, связаться с ними было непросто.
Тем вечером на ужин нам подали куриный суп, сардины и картофельное пюре. Звучит прозаично, но на самом деле было очень вкусно: как раз то, чего организму нестерпимо хочется на большой высоте.
Следующее утро было чудесно солнечным: ни следа приближающейся непогоды. К тому же был день моего рождения, и я угостил своих спутников веджемайтом: специально для такого случая я захватил с собой тюбик. Завтракали на воздухе: каша, хлеб, сыр и веджемайт, который все с удовольствием мазали на чапати.
В восемь двадцать, выступая вверх по долине, мы знали наперёд, что день будет трудный: предстояло перейти протяжённую крутую местность. Через десять минут мы поравнялись с современными зданиями начальной школы Шри-Мукпоронг-Химал. Я вошёл в главные ворота этого комплекса с белыми стенами и заговорил с четырьмя учителями, стоявшими группой. Учеников в школе сегодня не было: как и многие учреждения, она закрылась на сезон ярцагумбу.
Пройдя ещё километр по долине Ямчхо-Кхолы, мы приблизились к маленькому поселению, к которому примыкал десяток полей-террас, только-только зеленеющих. Это место называлось Пхулак. Два года назад мы зашли «дальше “Снежного барса”», то есть к северу от Самлинга, – теперь же, поднимаясь в гору, мы проникли «дальше “Гималайского паломничества”». Снеллгроув спускался здесь в 1956 г., возвращаясь из Каранга, но дальше на север не заходил.
Мне казалось, что мы идём по новой земле: в самом деле, тропа впереди стала теряться из виду. Нашей промежуточной целью была «низкая точка» – более 5100 метров, – расположенная на хребте, который протянулся с запада на восток между холмами Ямбур-Данда и массивом Кьяла-Лек. Только по нему мы сможем добраться до конечной цели.
Начавшись, подъём всё никак не заканчивался. Мы поднялись более чем на 1200 метров по крутой местности, прежде чем добраться до перевала и оттуда спуститься в долину Панзанга.
Подъём был неумолимый. Последние несколько часов мы карабкались по рыхлым осыпям, и тропа практически исчезла. На перевале полюбовались на Данфе-Сайл, нашу цель, до которой оставалось тридцать километров. Позади меня раскинулось Долпо, впереди – Тибет, и я сделал несколько панорамных снимков. Место было глухое.
Оглядываясь назад, я не видел своих спутников, а глядя вперёд, не находил Вангчху.
Несколько мгновений я наслаждался сладостным одиночеством, а после, перебравшись в низком месте через снежный карниз, начал спускаться.
Я первым добрался до подножия и разыскал Вангчху. В два часа мы пообедали в первом лагере. Я наблюдал, как через перевал движется поток мулов. Когда они нас догнали, Пунна предложил идти дальше, в доксу, и мы добрались до туда около пятнадцати сорока. Однако оказалось, что там совсем нет воды. Послали двух парней с бочками к ручью, до которого было два километра: им пришлось тащить тяжесть до самого лагеря, но иначе было нельзя.
Около пяти часов вечера подоспели остальные. На сей раз Майкл мог бы и промолчать: подъём на 1200 метров до перевала на высоте более 5000 метров – для каждого из нас тяжелее не придумаешь.
Наступал вечер, а воды по-прежнему не было. Наконец радостными криками встретили носильщиков, изнемогающих под водяным бременем. Тут же заварили чай с молоком и закусили имбирным печеньем. Имбирное печенье! Лет тридцать его не ел. Настоящее угощение на день рождения.
Праздничный ужин приготовили поздно вечером в весьма суровых условиях, и был он довольно незамысловат: овощной суп, картофельное пюре и карри. Однако редкий ужин заглатывают с таким удовольствием!
Вангчху и Чхиринг, забавно стесняясь, вошли в столовую палатку извиниться, что нет торта. Впрочем, в утешение они подарили мне по хадаку, и я остался вполне доволен.
День рождения выдался особенным, и я вряд ли его забуду.