Утром 12 мая мы выехали из Катманду. В машине со мной были Йен, сестра Сариты Гита и их три дяди, приехавшие из Гумпатханга. Мы двигались по долине Катманду: проехали сильно пострадавший Бхактапур и осыпавшиеся кирпичные трубы, а потом свернули на север, на шоссе Аранико, и двинулись в сторону тибетской границы.
Я подумал, что крепкие очертания долины Катманду, вероятно, защитили здания от худшего: на высотах я видел меньше разрушений. Шоссе вело вниз к городу Долалгхату, где широкая и мелкая река Индравати сливается с более бурной и быстрой Сун-Коси.
Нам было известно, что сразу за Бхарибисе главная дорога закрыта, и не доезжая до этого места мы свернули на северо-запад, в долину Бхоте-Коси.
Едва мы попали в широкую долину, как стало ясно, что разрушения здесь намного более обширные, чем мы думали. В маленьких деревнях дома обычно строят из камня на глиняном растворе, закрывая такую конструкцию крышей. Во время землетрясения всё это рухнуло. По ярким брезентовым навесам можно было догадаться, где ютятся жители разрушенных домов. Уход за скотиной и работу в поле никто не отменял, и деваться было некуда.
Проезжая деревню Джалбире, мы увидели, как разгружают грузовик, раздавая нетерпеливым жителям картошку из мешков. Полицейские сказали, что дальше джипу ехать нельзя, но у местного фермера был грузовик, и мы попросили его помочь. Конечно, за приличное вознаграждение он согласился повезти нас дальше. Мы перенесли груз в кузов и сами расположились там же.
Дорога шла по камню и глине и была очень узкая: едва могла пройти одна машина. Ехали медленно, сильно качало, всё время останавливались. По дороге мы взяли с собой пару из Гумпатханга, которая шла по обочине. У женщины-тамангки была сломана рука, и она носила полный гипс. Пока мы её не подобрали, она намеревалась восемь часов идти до того, что осталось от её родной деревни. Морщась от боли, она легла на мешки с рисом, и весь следующий час её немилосердно болтало.
Нам часто встречались жители Гумпатханга, которые шли в обратном направлении в надежде отыскать хоть какие-то продукты. Увидев в грузовике дядей Гиты, все улыбались и махали нам. Иногда мы останавливались побеседовать, узнать, что происходит в верховьях долины. Выяснилось, что ещё немного – и дороги нет.
Незадолго до полудня мы остановились: впереди была сплошная вязкая глина, и водитель отказывался ехать дальше. Настала пора идти пешком. По дороге двигалось немало деревенских жителей, и они с радостью взялись нести на себе брезент и мешки с рисом, которые предназначались им. Менее чем за двадцать минут мы распределили груз поровну между собой и ними и продолжили путь в гору.
Через несколько сотен метров показалась широкая, мелкая река, которую мы без труда перешли. На берегу было что-то вроде места встречи местных жителей, которые обсуждали там свои дела и умывались в реке. К этому часу стало очень жарко и влажно, так что мы шли медленно и у меня было время понаблюдать. На той стороне узкой долины зеленели на террасах молодой картофель и кукуруза – однако все до единого дома обратились в груду развалин. Люди теперь жили под оранжевым брезентом. Тропа бежала по долине, повторяя её изгибы, и постепенно вела нас вверх. Ни одного целого дома нам не встретилось, ни одного магазина – только люди, выглядывая из свежих руин, по-прежнему улыбались нам и говорили «намасте!» нам вслед.
Вскоре нам повстречалась открытая площадка, на которую сбросили с вертолёта мешки с рисом. Там собрались более сотни местных жителей: полиция раздавала по мешку на каждую семью, сверяясь со списком. Никаких волнений. Не впервые я подумал, как строго здесь соблюдается общественный порядок. С Гаити приходили совсем другие истории – да и из Нового Орлеана после урагана «Катрина».
Жара стояла страшная, и я остановился у родника, бившего из трубы, чтобы наполнить фляги для воды. Йен и Гита ушли вперёд. Я бросил в бутылки очистительные таблетки и поплёлся их догонять. Дело шло к часу дня. Через несколько минут, завернув за угол, я увидел единственную улицу разрушенной деревни Каттике. Похоже, здесь толчки были страшные. Здания по обе стороны улицы пошли трещинами и покосились: жить в них было уже невозможно.
Я вынул фотоаппарат, чтобы запечатлеть это новое душераздирающее зрелище. Нажал на затвор. И вдруг мир перевернулся.
Гравитация выкинула странный, дикий кульбит. Раздался взрыв без звука.
Меня ли качало – или землю под ногами? В десяти метрах от меня рухнули какие-то стены. Потом вдруг включился звук – и пыльный воздух разорвался криками. Отовсюду падали булыжники, здоровенные, как мешки с рисом.
Через долину над рекой обрушился большой оползень. Улицу накрыло огромное облако пыли – а люди всё кричали и кричали. Где-то в этом водовороте – Йен и Гита. Бросив рюкзак, я ринулся бегом по улице. Откуда-то возникали люди: они кашляли, отряхиваясь от пыли.
Большинство застыли на месте как вкопанные: я кожей чувствовал их страх.
Тут я увидел Йена. Он стоял прямо у рухнувшего здания: я видел, что он шевелится – стирает пыль с рук и лица.
– Ты цел? – спросил я.
– Да. Цел, – едва выговорил он в приступе кашля. Гиту мы тоже нашли, потрясённую, но живую.
Я заглянул в ближайший дом – вернее, в то, что от него осталось.
– Есть здесь кто? – крикнул я, но не получил ответа.
Я прошёл по всем домам, от двери к двери, окликая людей, но никто меня не услышал.
Тут из облака пыли возник отряд военных: бегом они спускались с холма, неся с собой кирки и лопаты, и вместе с ними прибыли французы-парамедики. Военный лагерь находился чуть выше по склону. Несколько минут мы ещё обыскивали дома. Кто-то отправился выше по склону на крик о помощи. Ещё кто-то упомянул травму головы. Я сам видел только порезы и небольшие ушибы.
Вдруг кто-то закричал: «Всем бежать на террасы!»
– Билл! Билл! – услышал я Йена, поднявшись в гору уже метров на тридцать. – Сюда, скорее! Уходи с улицы!
Значит, приближались повторные толчки.
На узких распаханных террасах над Каттике собралась вся деревня. Долго ждать не пришлось. Через двадцать минут после первого пришёл второй, очень сильный толчок. Люди попадали на колени. В воздухе стояли крики, вой, первобытный ужас. Люди хватались друг за друга. Казалось, нигде было не скрыться от беды.
За первыми толчками пришли новые…
Впоследствии я нашёл официальные данные, которые описывали случившееся так:
«12 мая 2015 г. в 12:50 по местному времени (07:05 UTC) в Непале, в 18 км (11 милях) к юго-востоку от деревни Кодари, произошло масштабное землетрясение магнитудой в 7,3 балла по шкале Рихтера.
Эпицентр находился на границе непальских регионов Долакха и Синдхупалчок. Это землетрясение произошло на том же геологическом разломе, что и более мощное землетрясение магнитудой в 7,8 балла 25 апреля, однако было сосредоточено восточнее первого.
Таким образом, оно признано повторным толчком землетрясения 25 апреля. Толчки образовались на глубине 18,5 километра (11,5 мили). Эффект чувствовался в северных областях Индии, в том числе в штатах Бихар, Уттар-Прадеш и Западная Бенгалия.
Толчки чувствовались в Ченнаи на расстоянии около 2400 километров от эпицентра».
И мы были в самом эпицентре. Толчки, пришедшие за первый час, потом оценили в 6,4, 6,2 и 5,8 балла.
А душный, безветренный день всё так же стоял в Каттике. Людям нужно было что-то пить и есть. Медленно толпа рассосалась, и жители двинулись к брезентовым навесам, которые уже установили на террасах после первого большого толчка.
Гита куда-то пропала, а потом вдруг объявилась с бутылкой пива в каждой руке – для меня и для Йена. Это показалось нам настоящим современным чудом – и очень своевременным.
У матери Сариты и Гиты была сестра, которая несколько лет назад переехала из Гумпатханга в Каттике и открыла здесь гостевой дом. Это ей принадлежало величественное розовое строение, остатки которого виднелись прямо перед нами на главной улице. Дом было уже не починить. «Тётушка», как её называли, теперь жила под брезентовым навесом, где установила печь и старалась, как могла, продолжать своё дело. Она знала, что мы где-то здесь, и послала нам напитки. Редкое пиво принесло мне большее наслаждение.
Мы с Йеном поставили палатку – новенькую, азиатского стиля, вмещающую десять человек. В ней поселились Йен, я, Гита и некоторые её родственники, которые были не против тесноты. Когда начали сгущаться сумерки, нас позвали вниз, к Тётушкиному навесу.
Над долиной возвышался заснеженный пик, верхушка которого терялась в облаках. В последних лучах солнца снег отливал нежно-розовым. Это была Пхуби-Чьячу высотой 6637 метров, стоящая на тибетской границе. Её вечная, неизменная красота напомнила мне, как мало значат все наши человеческие страдания – мы с друзьями живы и в безопасности.
После шести часов вечера мы спустились к «хижинам» – временным укрытиям, где расположились местные. Жили, готовили, спали – всё под синими и оранжевыми навесами, растянутыми на наспех сколоченных деревянных рамах. Тётушка угостила нас ещё пивом и накормила отличным ужином: карри, рисом, далом и варёной картошкой.
Картошки была целая тарелка, и к ней прилагалось блюдце с солью и перцем чили. Мне она показалась настоящей амброзией вдобавок к нектару-пиву – только Тётушка не могла поверить, что я ем картошку «грязной», в мундире, и норовила отобрать у меня тарелку, чтобы почистить её. Смеясь, я попросил Гиту передать ей, что кожура – это самое вкусное.
Во время ужина раздался ещё один небольшой толчок. Люди тут же прекратили жевать и притихли. Сидели молча, ждали затаив дыхание. Прошла минута – и всё вернулось на круги своя.
Настала пора идти наверх, к себе в палатку: устраиваться на ночь и заполнять дневник.
День выдался длинный и сложный.
Я заснул быстро и крепко, и только ранним утром меня пару раз будили слабые толчки, напоминая о том, какая хрупкая человеческая жизнь.
Я проснулся с рассветом и в семь утра покинул палатку. Я хорошо понимал, что сегодня мы никуда не уходим. Выпив воды, я позавтракал шоколадкой.
Я решил пройтись вниз по разрушенной улице и сделать несколько фотографий.
Спустился по террасам, где местные жители под защитой навесов готовили завтрак и пересчитывали свои пожитки. Лица у большинства были встревоженные, но те, кому я говорил «намасте», отвечали мне улыбкой. Одна очень славная тамангская молодая женщина шла от общественного резервуара с водой и несла на руках ребёнка; на лице у неё застыл ужас. Видно было, что она всё плачет и плачет, не в силах успокоиться.
Главная улица Каттике, по обе стороны застроенная домами, насчитывала метров двести в длину. Ни одного целого здания на ней не осталось. Многие дома попросту рухнули, у других стены покосились под странным углом. Улицу повсеместно преграждали завалы.
Я осторожно карабкался по ломаному камню и доскам. В какой-то момент я наткнулся на маленькую девочку: она сидела посреди развороченной дороги у ванны, полной грязной воды, и мыла в ней семейные кастрюли и другие кухонные принадлежности. Она даже не взглянула на меня, когда я проходил мимо.
Один из дядей Сариты и Гиты ещё вчера днём ушёл прямиком в Гумпатханг. В Каттике он вернулся ближе к полудню – странным образом одетый в элегантный европейский костюм-тройку. Он передал, что дорога в Гумпатханг очень опасна из-за оползней, а на руинах осталось мало людей: большинство ещё вчера ушли вниз по долине за рисом. Теперь двое дядей с жёнами тоже собирались в Гумпатханг, но брались нести только маты и спальные мешки: остальное было слишком тяжело.
Мы рано пообедали рисом с картошкой, усевшись под Тётушкиным навесом, и запили обед горьким, но освежающим чангом – традиционным гималайским домашним пивом, которое варят из ячменя, риса или проса. На небольшой ровной площадке чуть ниже Тётушкиного навеса сгрудились восемь-девять девочек: у них был кассетный магнитофон на батарейках, и повсюду разносилась громкая непальская музыка. Эти девочки, которым было от семи до двенадцати лет, ничем не отличались от своих ровесниц по всему миру. Одни казались заводилами, другие воображулями, третьи тихонями. И все они наслаждались музыкой, пока одна из заводил, под всеобщие возгласы негодования, не переключала на следующую песню. И снова все как одна принимались крутиться, и вертеться, и хихикать под новую мелодию.
Какой-то деревенский мудрец распустил слух, что с часу до двух дня нас ожидает ещё одно землетрясение. Вскоре после полудня вся деревня хлынула обратно на террасы, туда, где стояла наша палатка. Большинство укрылись в тени деревьев: день стоял такой же знойный, как вчера. Утром земля и правда немного дрожала. Ни в два часа, ни в три, ни в четыре землетрясения не случилось. Люди разошлись, молча согласившись, что лучше перестраховаться.
Днём к нам присоединился кузен Гиты и Сариты по имени Дордже. Он несколько дней пробыл в Гумпатханге вместе с тайским фотографом Понгом. На следующее утро они собирались уезжать из Каттике на машине и звали нас с собой. Вечером, когда мы уже насладились картошкой под навесом у Тётушки, Понг сообщил нам, что сначала придётся идти пешком: а поскольку дорога займёт шесть часов, ложиться надо рано.
В пять утра нас разбудила Тётушка, сообщив, что у неё под навесом поспел чай. Я привычно собрал вещи и отправился выпить сладко-пряного чаю с молоком. Утро было славное – впрочем, в шесть часов, когда мы выступили, солнце ещё не взошло.
В наш отряд входили Йен, Гита, её кузен Дордже, Понг и трое родственников семейства Ламы. Несколько местных жителей помогали нам нести снаряжение. Первые пару часов за нами бежала премилая чёрно-белая собачка, но вскоре она проголодалась и вернулась в деревню искать объедки. Дорога была неплохая, разве что немного крутая.
Вскоре нам стало ясно, что окрестности сильно пострадали при втором землетрясении: повсюду виднелись следы оползней, и дорогу преграждали огромные валуны, которых два дня назад не было. Двигаться можно было только пешком. В некоторых местах глинистую тропу пересекали трещины шириной в полметра.
Мы остановились на задворках деревни Джалбире, где двенадцатого числа нас подобрал грузовик. Теперь туда на машине было не доехать. Деревня стояла в руинах, главная улица – завалена обломками. Сразу за Джалбире нам пришлось карабкаться по крутому стометровому склону: иначе было не обойти огромный оползень, разворотивший дорогу.
На вершине склона стояла деревня примерно на пятнадцать домов, от которых почти ничего не осталось. На окраине деревни стояла разрушенная школа: оба её здания страшно пострадали, одно сложилось как карточный домик. Ещё один пример того, насколько хуже всё могло бы быть, случись первое землетрясение в любой другой день, а не в субботу. Если бы школа работала, дети бы погибли.
Мы прошли ещё несколько километров. Мы с Йеном переговаривались. Было до невозможности жарко, но мы все старались пить достаточно воды. Одолев шесть километров, мы прибыли в деревню под названием Наубизе, где Дордже организовал нам места в пикапе, который шёл в Катманду, за 20 000 непальских рупий. Настоящее вымогательство – но мы и тому были рады.
Обратно мы ехали другим путём: из главной долины поднялись к региональному центру Чаутара, а потом спустились к Долалгхату. Мы проехали не один десяток деревень, все – безнадёжно разрушенные. Повсюду сновали люди – спасали, что могли.
Через три часа поездки мы остановились на обед, который состоял из пива и двух варёных яиц: эти продукты казались мне наиболее безопасными. Мы разговорились с двумя сотрудниками гуманитарной миссии, немцем и хорватом, которые оба были инженерами. Их организация планировала работать в Непале последующие два года, чтобы помочь справиться с последствиями землетрясения.
И вот наконец мы прибыли в Катманду.
Похоже, второе землетрясение, не такое концентрированное, оставило на городе новые следы разрушений. Меня высадили на краю Тхамеля, я завернул за угол и добрался до своего пристанища – отеля «Бэкьярд». Вышел в интернет.
Оказалось, землетрясение оценили в 7,3 балла. Я и не ожидал, что новости будут такими громкими: они мгновенно разнеслись по всему миру. Естественно, многие друзья и знакомые не находили себе места: с нами не было никакой связи, и вот уже три дня они ничего не знали о нашей судьбе.
Впрочем, по дороге из Наубизе телефон Йена поймал связь, и он позвонил Сарите. У неё был доступ в интернет, и Джо Бонингтон в Сиднее позвонил моей жене Пауле – передал, что мы не пострадали. Я потом и сам поговорил с ней и успокоил её: ей уже начало казаться, будто землетрясение произошло потому, что мы как раз недавно составили завещания. «Так и знала, что обязательно что-нибудь случится», – сказала она мне, не вполне шутя.
Я с наслаждением принял душ и запостил несколько фото в «Фейсбук». На мой пост пришло целое цунами комментариев от друзей и родных. В Тхамеле было на удивление тихо. Я пошёл поесть в «Роадхаус», но у них было закрыто, как и в «Огонь и лёд».
По Тхамелю ходил отряд американских врачей и медсестёр – их было около двадцати человек, и все в операционных робах: меня такое отсутствие профессионализма страшно возмутило. Я едва удержался, чтобы что-нибудь им не сказать. В итоге я оказался в нашей обычной тихой гавани – «Нортфилде» и съел отличный непальский тхали, запив его пивом «Эверест».
Однако надо было уже думать, куда ехать помогать теперь. Столько ещё надо было сделать: на сердце у меня был камень.