Постаравшись развестись как можно более мирно, родители проявляли выдающуюся агрессию в своем стремлении сохранить для нас праздники «нормальными». Они то делили нас между собой, то устраивали нам развлечения сообща. Четвертое июля, День независимости, с двумя барбекю и двумя фейерверками (у каждого из родителей) и совместным просмотром фильма вкупе с занудствующей Ленор и психованным Джеймсом стал одним из самых утомительных дней в моей жизни. Это было, конечно, до Рождества.

А рождественский день начался в «Космосе». Мама после развода выбрала нашу обитель – квартиру с тремя спальнями, – потому что рядом с домом есть автобусная остановка. Было время, когда жизнь в многоквартирном доме ассоциировалась с комфортом и удобством, но тогда и роликовые коньки считались «крутняком». Каждые несколько лет объявлялась новая компания и переименовывала наш «человейник», присваивая ему испанское или итальянское название типа «Сиенский восход» или «Аликанте». Но независимо от того, сколько раз эти компании подновляли фасад, заменяя выпавший кирпич искусственным камнем, или приводили в порядок двор, наш «Космос» оставался «камерой временного содержания», местом, в котором ты вынуждена жить до погашения кредита или знакомства с парнем с более престижным адресом.

Тетя Шарон, приехавшая из Финикса, спала со своим чадом на скрипящем диване. Маме пришлось чуть ли не силой вытащить нас из постелей и собрать у елки с подарками.

Подарки. Это действительно было Рождество. Первое Рождество, когда мы проснулись не от аппетитного запаха завтрака и звуков родительских голосов. Это было первое Рождество без женатых родителей и без дедушки Джима, готовившего на кухне.

Никто не умел приготовить его так, как дедушка. Потому что он был незаменимым. Я могла подружиться с кем-либо еще, полюбить кого-то еще в своей жизни, но таких отношений, как с дедушкой, у меня бы не сложилось больше ни с кем. Я бы не смогла полюбить никого так, как дедушку Джима. Без самого близкого человека и традиционных праздничных ритуалов я лишь острее прочувствовала: праздники – зло.

И я мучительно пыталась игнорировать эмоциональные триггеры, пока остальные члены моей семьи разыгрывали – исключительно ради проформы – спектакль: открывали подарки. Джеймс изображал бурный восторг, носясь по комнате с новой видеоигрой в войну. (А кто не захочет подарить своему эмоционально нестабильному ребенку виртуальное оружие?) Ленор пожелала, чтобы все всенепременно узнали, что ее шарфы из органической пряжи связаны вручную. А ребенок тети просто плакал. Все плакал и плакал.

К тому времени, как подарки были разобраны и все начали спорить, куда пойти – в буфет в казино или ресторанчик «У Денни», мое напряжение в попытке удержать чувства под контролем зашкалило. Я заперлась в ванной, свернулась калачиком в ванне и попыталась занять себя счетом. Шестиугольные плитки на стене были достаточно маленькими, чтобы их подсчет отвлек меня на некоторое время. Но ненадолго. А потом мне показалось, что я вот-вот расплачусь. Но заплакать не получилось – я лишь задышала чаще и резче. И испугалась, что взорвусь, если не вступлю с кем-то в контакт.

Напиши я кому-нибудь из друзей, что заперлась в рождественское утро в ванной и стала считать плитки, они либо не ответили бы ничего (потому не знали, что ответить), либо совершенно не поняли бы намека на то, что я нуждалась в помощи, и принялись бы обсуждать футбол. Уловить такой намек действительно нелегко, и рассчитывать на их понимание не приходится.

Я вытащила из кармана мобильник. Может, мне это было нужно, может, я так поступила от отчаяния – не знаю, но я послала сообщение единственному человеку, которому смогла в тот момент написать.

Я: Привет. Рождество тяжелое.

Он прислал ответ через минуту.

Дакс: Я иудей.

Я: В самом деле?

Дакс: В Рождество – да. Я предпочитаю любую другую религию той, что делает этот день самым худшим в году.

Я: Может, он не самый худший. Мне вот подарили соковыжималку. Теперь я смогу пить свои овощи.

Дакс: Вот откуда, должно быть, пошло выражение «наигранная радость».

Я: Ха. Да.

И тут мой запал прошел. Если я не смогла написать о своих чувствах людям, которых знаю гораздо лучше Дакса, мне не стоило открываться ему. Я уже начала печатать: «Ладно, спасибо, что ответил, созвонимся позднее…» – как вдруг написал он.

Дакс: Первое Рождество – самое тяжелое. Поверь мне.

Мне сделалось не по себе. Страшновато как-то, когда тебя так быстро и так верно понимает человек, с которым ты знакома меньше двух месяцев. Похоже, и для Дакса этот день очень мучителен: праздновать Рождество только с мамой и придурком «дедулей» довольно тягостно. Будь рядом отец, его жизнь, возможно, сложилась бы совсем по-другому.

Я: Спасибо за понимание. Надеюсь, ты переживешь этот день.

Дакс: Я переживаю каждый день последние девять месяцев. Пора зажечь менору.

Я: Погоди. Так ты шутишь?

Дакс: Мазаль тов.

Я ополоснула лицо и вернулась к семье. Ленор и Джеймс подарили мне корзину овощей и фруктов, чтобы я смогла опробовать соковыжималку. В итоге мы пили в рождественский завтрак лимонно-яблочно-морковно-капустно-манговый сок. Честно говоря, на вкус он получился противным, но могло быть и хуже.

* * *

В тот день Джеймс давал рождественский фортепианный концерт в церкви в соседнем Хендерсоне. Папа должен был встретить нас возле фонтана перед церковью в два часа дня. Но установка «должен» в случае с ним не всегда срабатывала.

У малыша протек подгузник, и Ленор с тетей Шарон поспешили в прицерковную уборную. А я стала считать автомобили, заезжающие на парковку. Двенадцать. Но дедушкиной машины среди них не было.

– Мне пора, – Джеймс погрузил руку в фонтан и выудил монетку в двадцать пять центов. – Я главное музыкальное событие, и, если вовремя не появлюсь, миссис Джорджия рассердится.

Мама посмотрела на часы и вздохнула:

– Это на него не похоже.

– Ты хочешь сказать, что он не мог нас прокатить? – уточнил Джеймс. – Мог! Отец подвел нас. Посмотри правде в глаза, женщина.

– Джеймс, а что говорит твой психотерапевт по поводу того, что ты называешь меня «женщина»? – спросила мама.

Брат отгрыз ноготь:

– Я могу называть тебя другим словом, похуже.

– Джеймс! – когда мама копировала тон Джеймса, мне становилось больно за них обоих. Она будто хотела сказать: я тебя очень люблю, сынок, но я так устала от тебя. Из-за этого Джеймс заводился еще сильней, и их пикировка продолжалась до исчерпания ресурсов.

– Лана, – передразнил маму брат.

– Мы уже разговаривали на эту тему.

– Я ничего не делаю! – заорал Джеймс. Несколько прихожан, входящих в церковь, бросили на нас суровые взгляды. Да. Они явно еще не прониклись рождественским духом. – Я здесь, чтобы играть на чертовом пианино, а ты беспричинно отчитываешь меня.

Мама возвела глаза к небу и вздохнула, словно Бог в ответ на ее безмолвную просьбу мог прислать ангела-хранителя или святого, специализирующегося на подростках.

– Нельзя произносить слово «чертов». Тем более в такой праздник.

– Это вам нельзя. А мне можно, – огрызнулся брат.

– Ты меня провоцируешь, – посетовала мама.

– Думай как хочешь. Я пошел в церковь. Передай отцу спасибо за то, что не пришел.

Джеймс открыл дверь ударом ноги и не оглянулся на оклик матери:

– Найди нас после выступления.

– Вот еще! Вы мне до лампочки! – выкрикнул Джеймс.

Мы с мамой смолчали. Могло быть и хуже. По крайней мере, он не обозвал ее (а мог), не сломал что-нибудь и не пробил дырку в стене, сломав при этом себе руку. Миссис Джорджия пояснила нам, что, распуская руки, Джеймс дает выход своему гневу. Без пианино было бы хуже.

– Не расстраивайся, мам, – сказала я.

– Давай в следующем году оправимся на Рождество в круиз, – мать закусила губу. – Пожалуй, я тоже пойду в церковь, займу нам места. Ты дождешься отца?

– Конечно, – пообещала я. – Мне все равно не хочется слушать этот концерт.

– Он приедет, – заверила меня мама.

А я и не говорила, что папа не приедет. Только он может приехать после концерта.

Фонтан возле церкви, должно быть, считался современным, когда его построили. Но теперь он походил на реликтовую скульптуру, давшую течь. Я пересчитала все монетки на дне его чаши, всех женщин в шляпах и минуты. Я могла довольно точно определить, сколько прошло времени. Через двадцать минут показался отец.

– Извини… опоздал… была… встреча, – пропыхтел он, поднимаясь по ступенькам.

– Прекрасно… – Я посмотрела на часы. Двадцать две минуты. – На этот раз у Джеймса действительно есть все основания злиться на тебя. Ты в порядке?

Отец согнулся, уперев руки в колени, и наконец отдышался:

– Мать расстроилась?

– А она когда-нибудь расстраивается? – я выдержала паузу. – Сегодня Рождество. Что за встреча у тебя в Рождество?

– Что-что? – Отец рывком распахнул дверь в вестибюль.

– По какой причине ты опоздал?

– Надо было сделать одну вещь по работе.

– Я поняла, но что именно тебе нужно было сделать? – допытывалась я. Потому что до этого у папы никогда не было «встреч». Бывали «запарки», «дурацкие поручения», «приемы». Но слова «встречи» я от него не слышала. И какая бы работа ни была у человека, но рождественским утром встречи никто не назначает.

Отец торопливо зашагал вперед:

– Надо же. Допрос с пристрастием… Мне надо было встретиться кое с кем… Ну а ты как провела утро?

– Значит, «одна вещь по работе» на самом деле «кое-кто». Этот кое-кто – женщина?

– Что с тобой сегодня, Холли?

Отец не ответил на мой вопрос. Почему? Почему он не хочет сказать мне правду? Объяснить, почему развелся с мамой, и признаться, что уже начал встречаться с другой женщиной? Разве я о многом прошу? Да меня и не особо волнует, что он делает – меня бесит, что он это скрывает. Если он хочет пощадить чувства мамы, можно сказать об этом мне. Повести себя как взрослый человек.

– Мне просто интересно, в каком возрасте ты будешь честен и откровенен со мной.

– А с чего ты взяла, что я с тобой не откровенен? Что-то тебя сегодня переклинило. – Отец приоткрыл дверь в концертный зал. – Вон твоя мама. Мы пришли вовремя.

– Меня не переклинило. Просто я хочу…

Отец уже шел по проходу и не услышал меня; он никогда меня не слышал. И я даже сейчас не понимаю, почему тогда так волновалась за него. Отец этого не заслуживает. Джеймс тому доказательство.

Хор умолк, кто-то встал и прочитал фрагмент Писания о рождении Христа. Наша семья раньше не была ревностными католиками; мы ходили в церковь только по праздникам и когда Джеймс давал концерты. В прошлом году благодаря его музыкальному дару брата стали чаще приглашать на религиозные мероприятия, и мы стали регулярнее посещать церковь.

Конкретно эта церковь мне понравилась тем, что в ее часовню, периодически служащую концертным залом, не пускают малышню, а акустика настолько хорошая, что казалось, будто музыка Джеймса звучит с небес: звуки рассеивались по всему пространству, обволакивая и захлестывая тебя.

Брат прошел по сцене – ссутулившийся, с заострившимися чертами лица. Он сел на табурет, встряхнул руками и заиграл; пальцы бешено застучали по клавишам.

Мама посадила меня и Джеймса за фортепиано, когда мне было девять, а ему пять лет. Моя короткая карьера пианистки продлилась всего тринадцать месяцев – до тех пор, пока мама не узнала, что я платила учителю музыки три доллара за урок, чтобы он не мучил меня несносными упражнениями. Мама, естественно, уволила того клавишника и наняла миссис Джорджию, которая не приняла такую ленивую ученицу и предпочла тратить лишние полчаса на совершенствование фортепианных навыков моего младшего брата. Начав с получасовых уроков раз в неделю, Джеймс стал проводить за пианино по несколько часов в день. Родители без сожаления вкладывали деньги (которых ни у кого из них не было) в его волшебные пальцы. Джеймс играл в церквях и колледжах, выступал на фестивалях и участвовал в конкурсах. И даже невзирая на одолевающие его последние два года тревожность и смятение чувств, он в обязательном порядке продолжал играть по несколько часов в день.

Впереди, через несколько рядов от нас, кто-то кашлянул, но, кроме этого, единственными звуками, наполняющими церковь, были фортепианные аккорды Джеймса. Иисус возродился к жизни в темпе крещендо и умер под скорбные ноты. Джеймс добрался до финальной части, которая, в представлении миссис Джорджии, должна выражать надежду. Эмоции струились из его пальцев, но к сладостной, обнадеживающей благозвучности примешалась горечь. Мои глаза защипало от слез. Рождественская история должна закончиться на радостных, оптимистичных нотах. Но в интерпретации Джеймса я их не услышала. В его музыке звучала одна тоска. Сильная тоска.

Джеймс даже не отреагировал на бурные аплодисменты – только бросил быстрый взгляд на нашу скамью. Отец помахал ему, и Джеймс поспешно опустил глаза. А когда он сошел со сцены, те самые руки, которые наполнили церковь такой душераздирающей музыкой, с неприкрытой яростью сжались в кулаки.