Иоанн Златоуст (правил в 398–404 годах) уже больше года был архиепископом Константинополя (современный Стамбул), когда однажды стал свидетелем того, как императрица Элия Евдоксия (умерла в 404 году) возглавляла перенесение мощей неизвестных мучеников в церковь в Дрипии, небольшом поселении в 15 километрах от центра города. Процессия в темноте отправлялась от собора Святой Софии, важнейшего религиозного сооружения Константинополя, на запад к небольшому пригороду: мощи нужно было перенести в церковь апостола Фомы. Когда все собрались, архиепископ произнес проповедь, в которой отразилось влияние подобного события на людей того времени: «Что я могу сказать? Что я должен сказать? Я прыгаю от волнения и объят безумным исступлением за гранью здравого смысла. Я летаю, танцую, я на седьмом небе, да и в целом опьянен этим духовным наслаждением»[309].

На следующий день муж императрицы Флавий Аркадий совершил паломничество в сопровождении императорской свиты, чтобы увидеть работу своей жены, и архиепископ произнес вторую проповедь. Перенос реликвий в Константинополе из одного место в другое (обычно более подходящее) был настолько популярен, что Иоанн Златоуст читал проповеди о заслугах различных мучеников на протяжении всего срока своего служения. Около 40 лет спустя, в 438 году, мощи самого архиепископа были возвращены из Каппадокии, куда его изгнали, в Константинополь. Там их поместили в новое святилище в его честь в церкви Святых Апостолов, важнейшей церкви города в то время после собора Святой Софии. Несмотря на изгнание Иоанна Златоуста в 404 году за нападки на развращенность императорского двора, его очень любили жители города, и его возвращение было политически дальновидным шагом правящей элиты.

Новый святой город?

На самом деле история паломничества в Константинополь началась примерно за век до возвращения мощей Иоанна Златоуста. Император Константин Великий сделал древнегреческое поселение Византий столицей Римской империи. Он назвал его Новым Римом. После распада Западной Римской империи город стал столицей Восточной Римской (Византийской) империи. Константин выбрал это место по стратегическим соображениям: город располагался на берегу пролива Босфор, соединяющего Эгейское и Черное моря. Однако очевидно, что там не было ничего привлекающего внимание с точки зрения религии, и это было проблемой.

В Константинополе (именно так называли город в первой половине V века) не было почти никаких священных мест или объектов, которые заинтересовали бы потенциальных паломников-христиан. Привлечь их в город могли только два мученика: Мокий Амфипольский (обезглавлен в 295 году, хоть и выжил после пылающей печи и растерзания львами) и святой Акакий (его бичевали и обезглавили в 305 году). Правда, интерес к ним был лишь локальный, для столицы Римской империи их имена были недостаточно громкими. Константину и его преемникам нужно было обеспечить город подходящими святыми предметами и местами, чтобы отразить его священный статус. Несмотря на то что для решения этой проблемы были и политические причины, в первую очередь это делалось для соответствия стилю паломничества в Византийской империи.

В западном христианском мире святые места были тесно связаны с ландшафтом. Часть паломничества – это путешествие, и паломники проходили сотни, если не тысячи километров к местам, с которыми связаны жизни святых, их мученические подвиги и захоронения. Для восточных христиан, православных верующих, паломничество было связано с проскинезой, актом почитания: важно было оказаться непосредственно рядом с мощами или иконой, а не просто в месте их нахождения[310].

Константин хотел, чтобы его город был отмечен на карте священных городов реликвиями высшего статуса, поэтому он искал тела двенадцати апостолов, чтобы превратить свой город в равный Риму, где хранились важнейшие мощи апостолов Петра и Павла. Потерпев неудачу, он был вынужден довольствоваться мощами менее известных последователей Христа. Однако не все было потеряно. По-видимому, свое рвение к христианству Константин перенял от матери, Елены. Она отправилась в паломничество в Иерусалим и прислала ему Животворящий Крест и гвозди с распятия Христа: одним украсили корону Константина, еще один вправили в сбрую его коня. Это были первые из главных реликвий, связанных с жизнью и смертью Христа, попавшие в город.

Преемники Константина Великого с большим энтузиазмом занялись сбором реликвий, подражая ему во многих вещах. Так они преобразили священный ландшафт Константинополя. Для размещения реликвий были построены и освящены новые церкви. Его сын, Констанций II, похоже вдохновленный одним из основателей Рима, Ромулом, завладел мощами трех святых для защиты Нового Рима: Тимофея, ученика апостола Павла, в 357 году, апостола Андрея и евангелиста Луки – годом позже[311]. Он также стал строителем первого храма Святой Софии (Премудрости Божией), хотя до 430 года он так не назывался. Храм сгорел в 404 году, и его отстраивали заново. С новой церковью произошло то же самое в 532 году, и ее перестроили уже при императоре Юстиниане I.

Интерес к реликвиям и паломничеству резко возрос во время правления императора Феодосия I (правил в 379–395 годы): он запретил язычество и объявил христианство официальной религией империи. Он был полон решимости сделать город одним из наиболее святых в христианском мире. В 381 году он провел Вселенский собор, где постановил, что Константинополь является вторым по старшинству после Рима в церковной иерархии. Поддержки в других важных религиозных центрах Восточной Римской империи это заявление Феодосия не нашло: ни в Антиохии, ни в Александрии и ни даже в Риме[312]. Однако ему нужно было превратить город в мировой религиозный центр, который привлекал бы паломников, увеличивая тем самым его политический вес. Также он очень хотел заполучить правильные реликвии и осознавал их важность для своей репутации. Поэтому он лично доставил в Константинополь голову Иоанна Крестителя (во всяком случае, одну из них, ведь еще одна находится в Дамаске) и построил маленькую церковь Иоанна Предтечи, чтобы хранить ее там[313].

Собор Святой Софии на горизонте Стамбула. Изначально эту церковь посещали православные христиане, почитавшие само здание. В XV веке она стала мечетью, а затем музеем, однако в последние годы это снова мечеть

Сын Феодосия I Флавий Аркадий (правил Византией в 395–408 годах) и его внук Феодосий II (правил в 408–450 годах) продолжили его политику благоприобретения. Ее же держались жена Феодосия II Евдокия и его сестра, императрица Пульхерия, жена Маркиана (правил в 450–457 годах). Мощи святого Фоки перевезли в город в последние годы IV века, а останки пророка Самуила – десятью годами позже. Флавий Аркадий распорядился доставить их в город в сопровождении охраны и всего сената. В 415 году духовных приобретений у Константинополя вышло особенно много: в город привезли мощи отца Иоанна Крестителя, Захарии, и Иосифа, сына Иакова. После нескольких неудачных попыток благочестивой Пульхерии довелось заполучить руку Стефана Первомученика – мощи настолько ценные, что их поместили в специальную церковь при императорском дворце. Невестка Пульхерии Евдокия перенесла остальные мощи святого Стефана позже, и их поместили в церкви Святого Лаврентия[314].

Примерно через 100 лет после смерти Константина Великого город стал сокровищницей христианских реликвий, а при Феодосии II Новый Рим приобрел такую репутацию, что его стали называть вторым Иерусалимом. Этот эпитет впервые использовал сирийский монах Симеон Столпник, который, как известно, жил на вершине столпа. Согласно «Житию святого Даниила» (Life of St Daniel), по дороге в Иерусалим Симеон встретил святого Даниила (умер в 493 году) и посоветовал ему идти не туда, а «в Византию, и ты увидишь там второй Иерусалим, а именно Константинополь: там ты сможешь насладиться святынями мучеников и великими молитвенными домами». Мощи святого Симеона были доставлены в Константинополь для императора после его смерти, а святой Даниил, который тоже следовал аскезе столпничества, жил на окраине города на вершине столпа. Его впоследствии похоронили в могиле под мощами мучеников. В итоге оба подвижника оказались в священном городе, который искали за несколько лет до этого[315]. К концу века Константинополь также мог похвастаться иллюстрированным Евангелием от Матфея, которое было спрятано в могиле святого Варнавы, но извлечено оттуда и представлено императору.

Репутация святого города быстро закрепилась за Константинополем. О силе его святых и святилищ были написаны сборники чудес, первый из которых был посвящен близнецам Косме и Дамиану (в русской традиции – Кузьме и Демьяну), братьям-врачевателям. Место их погребения находилось за пределами городских стен на входе в бухту Золотой Рог, впадающую в Босфор, во Влахерне. Император Юстиниан I (правил в 527–565 годах) привез их прославленные мощи в город. После того как они чудесным образом исцелили его, он построил церковь в их честь. Им приписывают 38 чудес, которые могли произойти в их святилище или не произойти (они удивительно напоминают чудеса, связанные с другими местами), но это не имело значения. В тексте другого сборника чудес, посвященного святому Артемию Антиохийскому, написано, как благодаря его мощам творились чудеса в храме Иоанна Предтечи и больные исцелялись в Константинополе[316].

Вершиной архитектуры стал величественный собор Святой Софии. Когда он был перестроен, он был самым грандиозным зданием на планете. Юстиниан I хотел «мгновенное чудо света»[317]. Прокопий Кесарийский подробнее других описал правление императора: в его книгах указано, что входящие в церковь понимали, что «благодаря не человеческой силе или мастерству, а влиянию Божественному эта работа была сделана настолько тонко»[318]. Другим важным центром реликвий и паломничества был храм Богоматери Фаросской (Богородицы при маяке), который находится в самом сердце императорского комплекса. Впервые данные о нем появились в конце VIII века, но его перестроили полвека спустя по распоряжению Михаила III (правил в 840–867 годах), ставшего императором еще ребенком. В храме хранилось 48 реликвий, связанных со Страстями Христовыми, и среди них присутствуют несколько частей Животворящего Креста, самую известную из которых привезла еще в IV веке мать императора Константина Великого, о чем говорилось выше.

Идея сделать из Константинополя новый Иерусалим прожила долго и засела настолько глубоко, что когда грузинский архиепископ увидел город в середине XVIII века, он заплакал при виде «Константинополя… первого города, принявшего христианство»[319]. Однако обладание всеми этими реликвиями было необходимо не только ради создания большего количества достопримечательностей для паломников: благодаря этому правители Константинополя стали хранителями самых священных артефактов христианского мира. Владение ими служило свидетельством «богохранимого» статуса императоров и их права на власть[320]. За раннее Средневековье в императорском комплексе были построены множество церквей и часовен, куда впоследствии поместили найденные реликвии – правую руку Иоанна Крестителя, терновый венец, саван и сандалии Христа, а также чудотворный Мандилион (убрус) Христа, приобретенный в середине X века. Эта ткань, на которой чудесным образом запечатлено его изображение, является одной из самых известных реликвий – своего рода константинопольский аналог Вероники в Риме. Почти столь же привлекательными для паломников (если не в большей степени) были реликвии, связанные с Девой Марией, ведь Константинополь принял ее в качестве покровительницы в VI веке[321]. Для повышения статуса города и привлечения паломников императрица Пульхерия (умерла в 453 году) раздобыла для города пояс Богородицы из верблюжьей шерсти, ее покрывало или мантию, а жена Феодосия II Евдокия привезла в Константинополь икону Пресвятой Девы с младенцем Иисусом, написанную евангелистом Лукой. Также во Влахернской церкви Богородицы находился названный в ее честь источник[322].

Простым паломникам зачастую были недоступны достопримечательности такого высокого ранга, ведь они хранились в императорских часовнях и доступ к ним открывался только в определенное время года. Нужны были альтернативы, и они пользовались популярностью, если были связаны с лечением. Мощи святого Артемия Антиохийского в церкви Иоанна Предтечи в Оксее могли посещать все страдавшие от грыж или заболеваний половых органов[323]. В построенном неподалеку от городской дамбы монастыре Пантократора вода из святого источника направлялась в специальную цистерну. Из нее она выливалась на прибрежный песок, и там паломники зачерпывали ее и забирали с собой для использования в лечебных целях. Самой же известной альтернативой стал храм Живоносного Источника. Этот самый источник побудил императора Юстиниана распорядиться построить здание, используя материалы, оставшиеся от недавнего строительства собора Святой Софии[324]. Императрицу Ирину воды из этого источника исцелили от кровоизлияния, после чего храм в знак благодарности получил щедрые дары[325].

В качестве центра христианства и альтернативы Иерусалиму город стал еще более значимым после завоевания Святой Земли мусульманами в 630-х годах. Из-за возникшей для Византии угрозы арабской экспансии самые важные реликвии христианского мира, связанные с распятием, были перевезены из Иерусалима в Константинополь. Вероятно, именно их видел испанский дипломат Руй Гонсалес де Клавихо при посещении города в начале XV века. Он описал их довольно подробно: в церкви Иоанна Крестителя был кусок хлеба с Тайной Вечери, немного крови Христа, волосы из его бороды; камень, на котором лежало его тело; «тонкий, как шип», наконечник копья, пронзивший его бок, губка, на которой ему во время распятия давали смешанный с желчью уксус, и часть его одежды из красной тонкой ткани. Также там была еще одна часть Животворящего Креста[326].

Несмотря на инвестиции империи в город и его колоссальный рост, Константинополь в VII–VIII веках переживал одну катастрофу за другой. Нападения мусульманских армий, блокады, потеря основного водоснабжения, изгнание жителей, которые не могли прокормить себя во время осад, периодические землетрясения и продолжительная чума – из-за всего этого население уменьшилось и город обеднел. Многие построенные в первые века истории Константинополя здания были повреждены или разрушены. В IX веке некоторые церкви были реконструированы императором Василием I (правил в 867–886 годах), благодаря чему восстановилось производство и возобновилась внутренняя и внешняя торговля.

Это совпало с появлением большой группы привлеченных к городу потенциальных паломников – новообращенных славян Киевской Руси. С IX по XIII века это государство охватывало части современных России, Белоруссии и Украины. В 988 году после столетия растущего интереса христианство стало официальной религией Киевской Руси. До этого между Русью и Константинополем были контакты, и славяне знали о духовных богатствах города. В 911 году в Константинополь прибыла делегация для заключения торгового договора: языческой Руси показали некоторые бесценные реликвии императора. Согласно «Повести временных лет», где описывается история славян около 850–1150 годов, император показал им терновый венец, гвозди от распятия и другие реликвии с целью рассказать им о христианстве[327]. Около 40 лет спустя вдова Игоря Рюриковича княгиня Ольга отправилась в Константинополь, чтобы принять христианство[328]. Вернувшись, она безуспешно пыталась обратить своего сына. Однако на всей территории Руси христианство стало официальной религией во время правления ее внука, Владимира Святославича, который обратился, чтобы жениться на сестре византийского императора.

Какими бы ни были мотивы Киева, принятие им православного христианства византийского образца означало, что Константинополь приобрел духовную власть над славянскими христианами, которую, в свою очередь, западные европейцы отдали Риму. Чем больше восточных европейцев становились православными христианами, тем быстрее расширялась база потенциальных паломников города. Паломническая активность росла, а влияние Константинополя увеличивалось[329].

Эпоха Крестовых походов

В конце XI века в Константинополе останавливались армии крестоносцев, направлявшиеся в Святую Землю или возвращавшиеся из нее. Паломники посещали Иерусалим с IV века, когда паломница Эгерия посетила «все церкви апостолов и все мемориалы мучеников, коих было очень много» на ее пути[330]. За несколько лет до провозглашения Первого крестового похода в 1095 году монах из Кентербери Джозеф, уже совершив паломничество в Иерусалим, решил, что хочет отправиться в Константинополь, чтобы увидеть его «несравненную сокровищницу реликвий». Он хотел «лично предать свою душу их благословениям»[331]. Наступление эпохи Крестовых походов означало, что большие группы вооруженных паломников устремлялись на восток, и путешественники, при других обстоятельствах не посетившие бы город, захотели увидеть его сокровища. Фульхерий Шартрский, французский священник и хронист Первого крестового похода (1096–1099), был ослеплен увиденными им богатствами:

О, какой превосходный и красивый город! Сколько в нем монастырей и дворцов, сколько чудесных и искусно сделанных творений! Сколько чудес можно увидеть на улицах города! Трудно даже перечислить, какое изобилие всевозможных товаров там есть: золото, серебро, множество мантий и святых реликвий[332].

Когда благочестивый король Франции Людовик VII (правил в 1137–1180 годах) проезжал через город в 1147 году во время Второго крестового похода, ему показали некоторые из самых священных реликвий Константинополя. Византийский писатель Иоанн Киннам рассказывает: «Он отправился вместе с императором во дворец [Влахерны] к югу от города, чтобы посмотреть на достойные благоговения вещи и созерцать святыни в местной церкви: имею в виду те вещи, которые были близко к телу Христа, поэтому они и являются знаками божественной защиты для христиан»[333].

Успехи первых крестовых походов обеспечили более легкий (и теоретически более безопасный) доступ в Иерусалим. Это стало предпосылкой к увеличению числа паломников из Европы в Святую Землю, и многие из них проходили через Константинополь. Однако этот военизированный поток паломников в конечном счете оказался для города чрезвычайно разрушительным: армии Четвертого крестового похода в 1204 году по пути в Египет с большим рвением разграбили Константинополь.

Всего за несколько лет до этого паломник из Киевской Руси Антоний Новгородский написал отчет об увиденном во время своего паломничества, детально описав святыни Константинополя аккурат перед тем, как многие из них были утрачены. Антонию удалось осмотреть 76 святынь в самом городе и еще 21 в пригородах. Главной из них был собор Святой Софии: похоже, его православные паломники почитали так же, как и его реликвии. Он молился над мощами, костями, реликвиями Страстей Христовых и предметами, принадлежавшими Деве Марии, не говоря уж о различных священных крестах, иконах, овчине, столе и трубах Иисуса Навина[334].

В 1204 году крестоносцы вошли в Константинополь, сразу же захватили все духовные ценности и отправили их в Европу в качестве даров, как личных, так и дипломатических. Одним из крестоносцев был рыцарь из французской Пикардии Робер де Клари. В его удивительно подробном описании разграбления говорится, как «там нашли две части Животворящего Креста размером с ногу человека… а еще благословенный венец, которым венчали Его: он был сделан из терновника, чьи шипы были острыми, как кинжалы»[335]. Он видел, как их выносили, но не хотел оставаться сторонним наблюдателем. Робер собрал свой набор реликвий, чтобы украсить город Корби на севере Франции: половину пояса Девы Марии, руку святого Марка и один из пальцев святой Елены. Де Клари составил список из 54 предметов, которые он забрал из Константинополя.

Сверхъестественное изобилие святынь и мест паломничества Константинополя оказало преобразующее влияние на многие места в Европе. Реликвии позволили церквям и монастырям привлекать своих паломников, дали им статус и престиж. Тело святого Луки тайно увезли в Венецию, что спровоцировало диспут с бенедиктинцами из Падуи, утверждавшими, что оно уже было у них. Венецианцы также получили мощи святого Павла Фивейского и святой Люсии, ставшей покровительницей города[336]. Мощи апостола Андрея были доставлены в Амальфи (Италия), голова Иоанна Крестителя – в Амьен (Франция), голова святой Анны – в Шартр (Франция), а частица Животворящего Креста оказалась в небольшом монастыре Бромхольм на побережье Норфолка в Англии. Цистерцианский[337] монастырь Пэри в Эльзасе (Франция) украсили разнообразными костями святых (в основном конечностями), а также частью камня Гроба Господня и частью стола, который использовался во время Тайной вечери. Их привез настоятель монастыря, Мартин: он завернул реликвии в свою рясу, прежде чем вынести их из монастыря Пантократора (Вседержителя)[338].

Разграбление города и его сокровищ вызвало у византийцев глубокий шок. Один из них, историк Никита Хониат, оплакивал жестокое нападение крестоносцев: «О, это позорное бросание почитаемых икон на землю и мощей святых… в оскверненные места!»[339]

Изначально разграбление большинства реликвий Константинополя было хорошо организовано. Крестоносцы назначали епископа Труа для надзора за сбором и перераспределением коллекции по Европе. К сожалению, на обратном пути в Европу его не стало, а его преемник, папский легат[340], небрежно отнесся к своим обязанностям, в результате чего некоторые реликвии не попали в изначально определенные места. Однако с Четвертым крестовым походом потери не закончились. Последний латинский император Константинополя Балдуин II де Куртене (правил в 1228–1273 годах, с 1261 года был в изгнании) внес большинство оставшихся в городе реликвий Страстей Господних в качестве залога по займу Венеции в 1235 году. Он не выполнил свои обязательства, и реликвии, в том числе и терновый венец, перешли венецианцам. А уже они продали венец королю Франции Людовику IX, который поместил ее вместе с другими собранными им реликвиями Страстей Господних в своей новой, специально построенной часовне, похожей на драгоценность, – Сент-Шапель, на острове Сите в Париже.

Латинская империя Константинополя просуществовала чуть более полувека, хотя Балдуин II и его преемники продолжали использовать титул императора даже после возвращения Византийской империи в 1261 году. Несмотря на попытки крестоносцев лишить город духовной составляющей, многое было потеряно, но еще больше – приобретено. Быстро возобновились паломничества православных христиан для поклонения иконам и реликвиям. Во время своего визита в Константинополь в конце 1280-х годов китайский путешественник, почетный гость императора Раббан Шаума выяснил, что многие реликвии уцелели, чем он и поделился в своем рассказе. Некоторые из них были очень важными, к примеру, камень из якобы гробницы Христа и рука Иоанна Крестителя. Возникает закономерный вопрос: а знали ли латинские правители об их существовании? И если знали, то сохранили ли они некоторые реликвии в городе, чтобы поддержать его духовный престиж?[341]

Для православия иконы имеют огромное значение. Однако для паломников-латинян они не представляли особого интереса. При разграблении города их почти никто не тронул. Например, почитаемая икона Богоматери Одигитрии (Путеводительницы), написанная святым Лукой, хранилась в монастыре Пантократора, и крестоносцы не обратили на нее никакого внимания. К XIV веку икона стала выдающимся объектом паломничества в городе. Возродились и многие целебные святыни, проигнорированные населением Латинской империи: они вновь стали популярны среди паломников. Это возрождение религиозного рвения в Константинополе совпало с появлением новых православных святых, главным из которых был патриарх Константинопольский Афанасий I (умер около 1311 года), чьи мощи стали исцеляющими через три года после его смерти[342].

В последующие века возобновились связи между Константинополем и Русью, что совпало с упадком огромной Монгольской империи. Благодаря этому стало легче совершать потенциальные паломничества. Стефан Новгородец и его восемь спутников совершили свое в 1348–1349 годах, надеясь «поклониться святым местам и поцеловать тела святых»[343]. В их недельное путешествие в Константинополь входило посещение собора Святой Софии и других почитаемых мест: Стефан тщательно документировал свои встречи с многочисленными реликвиями и иконами. Вероятно, паломники были богаты (даже весьма вероятно, поскольку Стефан мог пожертвовать деньги на ремонт купола собора Святой Софии)[344], ведь они наняли гида, который провел их по городу; а еще они были персонами знатными, потому что им выпала честь встретиться с патриархом Константинопольским, что редко удавалось обычным паломникам. Около 40 лет спустя совершил паломничество Игнатий Смольнянин, диакон с западных окраин современной России: он сопровождал митрополита всея Руси в его третьем паломничестве в город. Игнатий задокументировал не только их опыт пребывания в городе, но и все начавшееся с их отъезда из Москвы 13 апреля 1389 года путешествие[345].

Направление для паломничества Новгород – Константинополь, по которому Антоний Новгородский проследовал всего за несколько лет до разграбления 1204 года, снова стало популярным. В середине XIII века Новгород, один из важнейших европейских городов той эпохи, не был разрушен монголами: их войско повернуло назад, отказавшись от идеи бродить по новгородским лесам. Новгород считался колыбелью Руси, городом этнического разнообразия и высокой культуры: русский философ князь Евгений Трубецкой (1863–1920) называл его «русской Флоренцией»[346]. Новгородская республика процветала в торговом и демократическом отношении и поддерживала прочные связи с Константинополем: именно за счет торговли жители города разбогатели. Между Новгородом и Константинополем путешествовали не только паломники, но и ремесленники, украшавшие новгородские церкви, а также представители духовенства, служившие духовными наставниками жителям города.

Примерно через 12 лет после Игнатия Смольнянина в примечательное путешествие в Константинополь отправился испанский аристократ Руй Гонсалес де Клавихо. Его назначил послом король Кастилии и Леона Энрике III (правил в 1390–1406 годах), и это посольство было отправлено к жестокому правителю центральноазиатской империи Тимуридов Тамерлану. Однако де Клавихо со спутниками задержались в Константинополе суровой зимой 1403–1404 годов из-за непогоды. Паломники поневоле отправили послание императору о том, что они «желают увидеть город, церкви и реликвии, которые там хранились»[347]. В ходе своих передвижений по Константинополю они увидели левую руку Иоанна Крестителя, которая «засохла так, что остались лишь кожа да кости», а в другой церкви – его правую руку, «нетронутую и здоровую»[348]. Он увидел Животворящий Крест, кусок хлеба «примерно в три пальца шириной», который Иисус дал Иуде на Тайной вечере; немного крови Христа, камень, на котором лежало его тело, и пронзившее его бок копье. Также он увидел десятки других костей, рук, больших пальцев, голов и других реликвий, к примеру несколько икон.

Де Клавихо восхитился обилием мест паломничества. Он подсчитал, что в городе было около 3000 церквей и бесчисленное количество реликвий. «Хоть посетитель и должен был возвращаться каждый день, чтобы увидеть все возможное, на следующий день он всегда мог увидеть новые достопримечательности»[349]. Тем не менее, вопреки своему восхищению духовными богатствами города, испанец завершил рассказ о паломничестве на грустной ноте: «В этом городе, Константинополе, много великих церквей и монастырей, но на месте большинства из них – руины. Хотя совершенно очевидно, что в прежние времена, когда город только был основан, он был самым известным в мире». Несколько столетий город находился в упадке. Примерно за 150 лет до визита де Клавихо последний латинский император Константинополя Балдуин II снял свинец с крыш города в отчаянной попытке собрать деньги на его оборону.

Мусульманский город

Паломничество христиан в Константинополь резко прекратилось, когда султан Османской империи Мехмед II (правил в 1451–1481 годах) покорил город поздней весной 1453 года и сделал его новой столицей своей империи. Амбиции захватить Константинополь Мехмед II выразил сразу, как стал султаном: им двигало желание исполнить пророчество пророка Мухаммеда о том, что его последователи возьмут город[350]. Османы решили перестроить один из великих центров паломничества христиан в мусульманский город, где верующие могли бы жить по правилам ислама. Следуя старому как мир имперскому сценарию, они преобразовали священный ландшафт своего нового владения, опираясь на собственные религиозные потребности, и укрепили свой статус ведущей исламской державы. Церкви преобразовали в мечети. Примечательно, что у собора Святой Софии, квинтэссенции православного христианства и вершины византийской архитектуры, было четыре минарета, достроенных под руководством главного архитектора империи Синана (ок. 1489–1588). Среди других преобразований следует отметить трансформацию Студийского монастыря, где хранилось множество реликвий в последние перед падением города десятилетия, в мечеть Имрахор Джами[351].

Божественное одобрение завоевания города было ознаменовано тем, что духовный наставник Мехмеда II нашел гробницу сподвижника пророка Мухаммеда Абу Айюба аль-Ансари. Он был убит во время неудачного штурма Константинополя в 674–678 годах, и его гробница была встроена в стену мечети Эйюпа Султана неподалеку от Золотого Рога. Она стала почитаемой святыней и местом паломничества мусульман[352]. Паломники направлялись туда по разным причинам. Например, если у них были проблемы с работой, они могли набрать немного святой воды из одного из четырех кранов во дворе мечети. Статус мечети был окончательно закреплен решением проводить там обряд опоясывания новых османских султанов мечом, принадлежавшим Осману I (умер в 1323 году), основателю династии Османов. Совершение обряда узаконивало правителя империи, даря ему чувство единения с ней[353]. Благодаря инвестициям новых султанов в гробницу Айюба возникла символическая связь между нынешними мусульманскими лидерами и пророком Мухаммедом через него, поэтому мечеть и стала местом паломничества, однозначно связанным с властью Османов. Святилище также превратило Константинополь в важнейший в Турции мусульманский город паломничества.

В 1591 году марокканский посол увидел мечеть и сообщил, что «великие вельможи империи стремятся быть захороненными рядом с ним [Айюбом]. Они приобретают там участки по высочайшим ценам. Все добрые люди, даже скромного достатка, также делают все возможное, чтобы получить свое место рядом с этой могилой»[354]. Большинство мертвых лежало на обширном кладбище рядом с мечетью, но Мехмеда II похоронили в купольном мавзолее в самой мечети. Она также стала местом паломничества. Новые султаны, которые стремились воплотить в себе лучшие качества Мехмеда, приходили молиться туда, а паломники всех слоев общества искали в ней помощи.

Помимо этих выдающихся святых мест, Константинополь в османскую эпоху мог похвастаться несколькими менее известными центрами паломничества. Например, вода из святого источника Меркеза Эфенди (умер в 1552 году), суфийского ученого и целителя, якобы имела лечебные свойства и использовалась для купания. В городе также было множество гробниц (до 500) почитаемых людей, которые составляли центр зиярата – исламского термина, символизирующего акт посещения гробницы или паломничества к ней. Некоторые из этих святынь были известны только локально.

Величайшие реликвии христианского Константинополя были связаны с Христом. Главные реликвии новой исламской столицы уже были связаны с пророком Мухаммедом. После завоевания Аравии Османской империей в 1517 году ее султаны начали привозить исламские реликвии оттуда в Константинополь. Их разместили в резиденции султана, во дворце Топкапы, в Палате святых реликвий. В коллекцию входили волос из бороды Мухаммеда, его сандалии, один из зубов, меч, пыль из его гробницы и сохраненные в камне отпечатки его ступней. Из реликвий также выделяется Хиркат ас-Са’ада – мантия пророка, которую регулярно выставляли в праздники. Вторую мантию Мухаммеда позже разместили в новом здании, построенном при султане Абдул-Меджиде I (правил в 1839–1861 годах). Оно хоть и называлось мечетью, но предназначалось исключительно для доступа паломников к мантии. Если во время Рамадана во дворце было много паломников, это подчеркивало набожность султанов и повышало их религиозный авторитет[355]. На деле размещение реликвий в императорском дворце означало лишь то, что, помимо элиты, их увидят немногие.

В этой связи отпечаток стопы пророка (а их было много) был размещен в гробнице султана-пацифиста Абдул-Хамида I (правил в 1774–1789 годах). Перед своей смертью он заключил соглашение с религиозными лидерами о том, что паломники смогут пройти к гробнице, на северной стене которой и выставили отпечаток стопы. Он беспокоился из-за паломников, поскольку понимал, насколько паломничество может быть важно для демонстрации императорской власти. У султана в то время было немало опасений о том, способен ли он руководить исламским миром и защищать его, особенно с учетом недавней потери Крыма и его мусульманского населения: он был присоединен к Российской империи. Паломничество было верным способом продемонстрировать его религиозный авторитет и укрепить его шаткую легитимность[356]. Это был не единственный случай, когда султаны Константинополя использовали реликвии и святые места, чтобы усилить свою ослабевающую власть. На протяжении XIX века это происходило не раз.

Гробницы исламских лидеров, османских султанов Махмуда II (правил в 1808–1839 годах) и Абдул-Азиза (правил в 1861–1876 годах) на улице Диван-Йолу в Стамбуле, ставшие местами паломничества

В 1922–1923 годах был упразднен султанат, и на смену Османской империи пришла светская Турецкая республика. В 1930 году Константинополь был официально переименован в Стамбул – название, которое в различных формах использовали с X века. Символом приверженности нового государства секуляризму стало превращение мечети в бывшей церкви Святой Софии в музей. В 2020 году она вновь стала мечетью. До конца Второй мировой войны секуляризм соблюдался строго, а последовавшие за ее окончанием политические изменения привели к постепенному возвращению мусульманских ценностей: мечети были восстановлены, религиозные братства возродили, и турки снова могли посетить Мекку.

Возникла странная ситуация: к местам, которые десятки лет рассматривались исключительно с точки зрения исторического интереса, снова можно было совершать паломничество. В отличие от Мекки, куда немусульманам вход был и остается запрещенным, Стамбул принимал не только самых набожных паломников, но и светские туристические группы. В святилищах, годами функционировавших как музеи, туристы свободно бродили по экспозициям, а паломники искали гробницы, которые изначально были целью их посещения. Однако это уже была возможность, а не проблема. И неважно, что это было: содействие хаджу в Мекку или помощь паломникам в Стамбуле – для турецкого государства было важно поддерживать паломничества мусульман и одновременно приветствовать людей со стороны, ведь Турция позиционировала себя в качестве моста между Востоком и Западом, «посредника» между западными и мусульманскими странами[357].

И сам город (и как Константинополь, и как Стамбул), и его бесценные святыни пережили не один политический режим и веками удовлетворяли религиозные и медицинские потребности как высокопоставленных, так и простых паломников. Важность реликвий для статуса города и его взаимоотношений с остальным миром лишь подчеркивает его значимость. В ноябре 2004 года часть мощей святого Иоанна Златоуста, архиепископа, сыгравшего немаловажную роль в становлении священного Константинополя, были перенесены в главный православный храм Стамбула – собор Святого Георгия. В 1204 году их украли из Константинополя и перевезли в Рим, где они хранились в течение 800 лет, хотя папство упорно отрицало этот факт. Восемь веков спустя, отказавшись от этого обмана, Ватикан вернул их в ларце из хрусталя и алебастра, в котором они лежали на желтых бархатных подушках. По словам папы римского Иоанна Павла II, решение их вернуть было жестом примирения с Православной церковью, чтобы «очистить раны нашей памяти»[358].

Подобно императорам Константинополя и сменившим их османским султанам, папа использовал «дипломатию реликвий». Однако Иоанн Павел II понимал, насколько важен контроль над реликвиями в борьбе за власть между двумя политическими и религиозными столицами. Поэтому часть костей Иоанна Крестителя он сохранил в Риме.