Странная, необъяснимая цепь обстоятельств, связанная с таинственным исчезновением знаменитой актрисы Ирен Уоллэк из ее грим-уборной в театре Спрингфилда, стала первой проблемой, не носившей чисто научного характера, которую предложили решить Мыслящей Машине. Театральная дива исчезла во время спектакля, когда не стих еще шум бурных аплодисментов в ее честь. Помочь с этим случаем профессора попросил репортер Хатчинсон Хэтч.

– Но я ведь ученый, логик, – запротестовал Мыслящая Машина. – И мне ничего не известно о преступлениях.

– Никто не знает, имело ли оно там место, – поспешил заверить его репортер. – Но есть что-то сверхъестественное в этом событии. Женщина исчезла, словно растворилась в воздухе, почти на глазах у своих друзей. Полиция ничего не может сделать. Такая задача не для их мозгов.

Профессор Ван Дузен жестом предложил корреспонденту сесть и сам опустился в огромное кресло, где его тщедушное тело выглядело еще более детским, чем оно было на самом деле.

– Расскажите мне все, что знаете об этом случае, – буркнул он. – Абсолютно все.

Его огромная, увенчанная соломенно-желтой копной волос голова покоилась на спинке кресла, голубые глаза таращились куда-то вверх, а кончики тонких пальцев обеих рук были прижаты друг к другу. Мыслящая Машина пребывал в благодушном настроении. Хэтч ликовал. Он почти не надеялся, что ему удастся вызвать интерес этого человека к делу, выглядевшему одновременно и крайне странным, и совершенно непонятным.

– Мисс Уоллэк, тридцати лет, настоящая красавица, – начал репортер. – Как актрисе ей удалось добиться широкого признания не только в нашей стране, но и в Англии. Вы, возможно, что-то читали о ней в газетах…

– Я никогда их не читаю, – резко перебил его собеседник. – Продолжайте.

– Она не замужем и, насколько известно, в ближайшее время не планировала ничего менять в этом отношении, – подвел итог Хэтч, с любопытством посматривая на худое лицо ученого. – Я полагаю, у нее имелись поклонники – их хватает у большинства красивых театральных див, но она одна из тех, на чьей репутации нет ни единого пятнышка и кому вроде бы нечего было скрывать. Я рассказываю это, поскольку такие вещи могут повлиять на ваши выводы относительно возможной причины ее исчезновения.

Что же касается самих обстоятельств этого события, то дело было так: мисс Уоллэк играла в пьесах Шекспира. На прошлой неделе она гастролировала в Спрингфилде и в субботу вечером вышла на сцену в роли Розалинды в спектакле «Как вам это понравится», завершавшем ее пребывание там. Зал был полон. Она отлично отыграла два первых акта, несмотря на сильную головную боль, приступы которой у нее случались порой, и после второго действия вернулась в свою гримерку. А перед самым началом третьего акта режиссер позвал ее через дверь. Она ответила, что уже выходит. И у него не возникло даже тени сомнения, что это был ее голос.

В третьем акте Розалинда появляется на сцене только на шестой минуте после подъема занавеса. Когда пришло время реплики мисс Уоллэк, ее на месте не оказалось. Режиссер поспешил к двери гримерки и позвал ее снова. Никто ни ответил. Тогда, боясь, что актриса потеряла сознание, он вошел. Внутри ее не оказалось. Срочно предпринятый поиск не дал результатов, и в конце концов режиссеру пришлось выйти к публике и объявить, что спектакль не может быть продолжен в связи с внезапной болезнью звезды.

После того, как занавес опустили, поиски возобновили. Ни один темный угол не остался не проверенным. Вахтер Уильям Миган божился, что никто не выходил из театра. Он и полисмен стояли у служебного входа, разговаривая по меньшей мере двадцать минут. То есть мисс Уоллэк точно не могла выйти через эти двери. Покинуть закулисную часть театра она могла только через сцену. Но, конечно, актриса не воспользовалась бы таким путем. Никаких ее следов обнаружить не удалось, и осталось неясным, куда она подевалась.

– Окна? – спросил Мыслящая Машина.

– Сцена находится ниже уровня улицы, – объяснил Хэтч. – Окно ее гримерки, грим-уборной «А», маленькое и снабжено железной решеткой. Оно открывается в вентиляционную шахту, уходящую вверх на десять футов и закрытую железной сеткой, вмонтированной прямо в гранит. Другие имеющиеся за кулисами окна тоже зарешечены и расположены довольно высоко. Мисс Уоллэк не смогла бы подобраться ни к одному из них так, чтобы ее не заметили коллеги или рабочие сцены.

– Под сценой? – поинтересовался ученый.

– Ничего. Только большой зацементированный подвал, который оказался пустым. Его, конечно, обыскали, поскольку существовала вероятность, что мисс Уоллэк, лишившись на время рассудка, могла там заблудиться. Ее искали и на колосниках. Это галереи над сценой, где располагаются рабочие, которые занимаются занавесом, – продолжил репортер.

Когда он замолчал, повисла пауза.

Мыслящая Машина переплел пальцы и по-прежнему таращился вверх. Наконец он нарушил тишину.

– Как мисс Уоллэк была одета, когда исчезла? – спросил он.

– В камзол и чулки… то есть рейтузы, – ответил корреспондент. – Она обычно одета так со второго акта и практически до конца пьесы.

– Ее уличная одежда осталась в гримерке?

– Да, она была разложена на закрытом чемодане с костюмами. Все выглядело так, словно она покинула комнату, чтобы выйти на сцену, везде полный порядок, на гримерном столике открытая коробка с шоколадными конфетами.

– Никаких следов борьбы, и никто ничего не слышал?

– Нет.

– Никаких следов крови?

– Нет.

– Служанка? Она у нее была?

– Ну да. Я забыл рассказать, что ее служанка, Гертруда Мэннинг, ушла домой сразу же после первого акта. Она внезапно заболела, и ее отпустили.

Мыслящая Машина впервые перевел взгляд своих прищуренных глаз на репортера.

– Заболела? – повторил он. – Что, собственно, с ней произошло?

– Этого я не могу сказать, – ответил репортер.

– А где она сейчас?

– Я не знаю. Все забыли о ней в суматохе из-за мисс Уоллэк.

– Что это были за конфеты?

– К сожалению, этого я тоже не знаю.

– Где их купили?

Репортер пожал плечами.

Мыслящая Машина задавал свои вопросы резко и агрессивно, не спуская глаз с Хэтча, который почувствовал себя довольно неуютно.

– А где эти конфеты сейчас? – поинтересовался ученый.

Хэтч опять пожал плечами.

– Сколько весит мисс Уоллэк?

Репортер попытался прикинуть. Он видел ее раз шесть, не больше.

– Между ста тридцатью и ста сорока фунтами, – предположил он.

– В этой труппе, случайно, нет гипнотизера?

– Я не знаю, – ответил Хэтч.

Мыслящая Машина взмахнул худыми руками, явно демонстрируя свое раздражение.

– Довольно абсурдно, мистер Хэтч, – заявил он, – приходить ко мне со столь скудной информацией и спрашивать моего совета. Будь у вас на руках все факты, возможно, я сумел бы что-то сделать, но это…

Репортер рассердился. Коллеги считали его умным и опытным журналистом. Ему не нравились тон и манеры собеседника, а также, как ему показалось, довольно тривиальные вопросы, которые тот задавал.

– Я не понимаю, – сказал Хэтч, – каким образом конфеты, даже если они были отравлены, поскольку именно на эту возможность вы намекаете, или гипнотизер могли иметь какое-то отношение к исчезновению мисс Уоллэк. Ведь ни яд, ни гипноз не сделали бы ее невидимой.

– Само собой, вы не понимаете! – воскликнул Мыслящая Машина. – В противном случае не пришли бы ко мне. Когда все произошло?

– Вечером в субботу, как я уже говорил, – ответил репортер немного спокойнее. – Именно тогда заканчивался контракт мисс Уоллэк в Спрингфилде. Она должна была появиться здесь, в Бостоне, сегодня вечером.

– Когда она исчезла… в какое время, я имею в виду?

– По данным режиссера, занавес перед началом третьего акта подняли в девять сорок один, а разговаривал он с ней, скажем, за минуту до этого, то есть в девять сорок. Действие пьесы в третьем акте до ее появления длится шесть минут, следовательно…

– Ровно за семь минут женщина, весящая более ста тридцати фунтов, не одетая для улицы, исчезла из своей гримерки, – перебил репортера ученый. – Сейчас понедельник, девятнадцать минут четвертого пополудни. Я думаю, мы сумеем раскрыть это преступление за несколько часов.

– Преступление? – взволнованно повторил Хэтч. – По вашему мнению, здесь речь идет о нем?

Профессор Ван Дузен проигнорировал его вопрос. Вместо этого он поднялся, заложил руки за спину и, глядя в пол, принялся мерить гостиную шагами, сначала в одну, потом в другую сторону. Проделав так раз шесть, ученый остановился и повернулся лицом к репортеру, который стоял и терпеливо ждал продолжения.

– Труппа мисс Уоллэк, я полагаю, вместе с багажом сейчас уже в Бостоне, – сказал профессор. – Встретьтесь со всеми ее мужчинами, поговорите с ними и обратите особое внимание на их глаза. Не пропустите ни одного из них, каким бы Божьим агнцем он ни выглядел. А также выясните, что стало с коробкой шоколадных конфет, оставшейся в ее гримерке, и, если возможно, проверьте, все ли они на месте. Затем расскажете мне, что вам удалось выяснить. Жизнь мисс Уоллэк, возможно, зависит от нашей оперативности и точности.

Хэтч по-настоящему испугался.

– Как… – начал он.

– Сейчас не до разговоров… Поторопитесь! – оборвал его Мыслящая Машина. – Я хочу, чтобы кеб ждал здесь, когда вы вернетесь. Нам придется поехать в Спрингфилд.

Репортер поспешил выполнить распоряжения ученого, хотя не очень их понимал. Изучение чужих глаз было не по его части, но он все равно подчинился. Через полтора часа Хэтч вернулся, и Мыслящая Машина бесцеремонно втолкнул его в ожидавший кеб, который тут же помчался в сторону Южного вокзала, где оба путешественника в последний момент запрыгнули в поезд, направлявшийся в Спрингфилд.

Как только они заняли свои места, ученый повернулся к Хэтчу, которому не терпелось поделиться добытой информацией.

– Ну? – спросил профессор.

– Я кое-что выяснил, – с воодушевлением начал репортер. – Во-первых, главный поклонник мисс Уоллэк, актер Лэнгтон Мейсон, который влюблен в нее уже три года, купил лежавшие у нее на столе конфеты в магазине Шуйлера в Спрингфилде, в субботу вечером, перед тем как пришел в театр. Он сам рассказал мне. Довольно неохотно, но я… я заставил его признаться в этом.

– Ага! – воскликнул Мыслящая Машина. – И как много из них отсутствовало в коробке?

– Только три, – объяснил Хэтч. – Вещи мисс Уоллэк упаковали во второй ее чемодан, который стоял открытый в гримерке, и конфеты вместе с ними. Я заставил антрепренера…

– Да, да, да, – перебил его Мыслящая Машина нетерпеливо. – Какие глаза у Мейсона? Какого цвета?

– Голубые, честные, я бы сказал, в них совсем нет ничего необычного, – ответил репортер.

– А у других?

– Я толком не понял, что вы имели в виду относительно изучения их глаз, поэтому раздобыл комплект фотографий. Возможно, они помогут.

– Прекрасно! Прекрасно! – прокомментировал его последнее сообщение Мыслящая Машина. Он принялся тасовать переданные ему снимки и время от времени останавливался, чтобы изучить какой-то из них или прочитать напечатанное под ним имя.

– Это и есть ее главный поклонник? – спросил наконец ученый и протянул одну фотографию Хэтчу.

– Да, – ответил тот.

Больше за всю дорогу профессор Ван Дузен не проронил ни слова. Поезд прибыл в Спрингфилд в девятнадцать двадцать, и Хэтч молча проследовал за ученым в кеб.

– Кондитерская Шуйлера, – скомандовал Мыслящая Машина. – Побыстрее!

Кеб сразу же сорвался с места и десять минут спустя остановился перед ярко освещенным магазином. Мыслящая Машина поспешил внутрь и направился к прилавку с шоколадом.

– Будьте любезны, скажите, вы, случайно, не помните этого мужчину? – спросил он стоявшую за ним девушку и показал ей фотографию Мейсона.

– О да, я помню его, – ответила она. – Это актер.

– Он купил у вас маленькую коробку шоколадных конфет в субботу, ближе к вечеру? – продолжал задавать вопросы профессор.

– Да, я запомнила это, поскольку он, похоже, сильно спешил. По-моему, он сказал, что торопится в театр упаковывать вещи.

– А теперь взгляните еще. Вы не помните, этот мужчина тоже когда-либо покупал здесь шоколадные конфеты? – спросил ученый, достав другую фотографию и протянув ее девушке. Она изучала ее какое-то время, а Хэтч, вытянув шею, пытался увидеть, кто был запечатлен на ней.

– Я не помню, чтобы этот человек бывал здесь, – ответила наконец девица.

Мыслящая Машина внезапно развернулся и бросился в сторону телефонной будки. Он оставался в ней в течение пяти минут, затем вышел и сразу же поспешил к кебу. Хэтч последовал за ним.

– Городская больница! – приказал он.

Кеб снова отправился в путь, и Хэтч молча сидел всю дорогу, не зная, о чем говорить. Мыслящая Машина явно следовал какому-то неизвестному ему плану. События развивались быстро и непредсказуемо, складываясь, словно картинки в калейдоскопе. Это впечатление усилилось, когда репортер вместе с Мыслящей Машиной оказался перед городской больницей и стал немым участником разговора ученого с ее главврачом – доктором Карлтоном.

– Мисс Гертруда Мэннинг находится здесь? – был первый вопрос профессора.

– Да, – ответил главврач. – Ее доставили в субботу вечером в связи с…

– Отравлением стрихнином, да, я в курсе, – перебил его Мыслящая Машина. – Ее подобрали на улице, вероятно. Я сам врач. Если она чувствует себя достаточно хорошо, я хотел бы задать ей пару вопросов.

Доктор Карлтон согласился, и профессора Ван Дузена, за которым по-прежнему неотступно следовал Хэтч, провели в палату, где лежала бледная и слабая служанка мисс Уоллэк. Мыслящая Машина поднял руку девушки, и его тонкие пальцы в течение минуты щупали ее пульс. Потом он кивнул, явно удовлетворенный результатом.

– Мисс Мэннинг, вы в состоянии понимать меня? – спросил он.

Она еле заметно кивнула.

– Как много конфет вы съели из коробки мисс Уоллэк?

– Две, – ответила она и уставилась тусклыми глазами на незнакомое лицо, нависшее над ней.

– Сама мисс Уоллэк съела хоть одну из них за то время, пока вы оставались в театре?

– Нет.

Если раньше Мыслящая Машина торопился, то сейчас почти перешел на бег. Хэтч старался не отставать, когда тот спускался по лестнице и по пути к кебу, из которого профессор Ван Дузен успел выкрикнуть слова благодарности доктору Карлтону. На этот раз их местом назначения стал служебный вход театра, из которого исчезла мисс Уоллэк.

Репортер пребывал в полной растерянности. Он ничего толком не понимал и знал только то, что в коробке, оставшейся в гримерке, отсутствовали три конфеты. И что служанка съела две из них, в результате чего отравилась. И тогда напрашивался вывод: если мисс Уоллэк съела третью, с ней должно было произойти то же самое.

«Но яд не смог бы сделать ее невидимой», – подумал Хэтч и задумчиво покачал головой.

Найти вахтера Уильяма Мигана не составило труда.

– Постарайтесь вспомнить, – начал Мыслящая Машина, – не через вас ли, случайно, мистер Мейсон передал в субботу коробку шоколадных конфет для мисс Уоллэк.

– Да, – ответил Миган добродушно и приветливо посмотрел на маленького мужчину, обратившегося к нему. – Она еще не приехала тогда. Мейсон приносил ей коробку конфет почти каждый вечер и обычно оставлял здесь. Я положил ее вечером в субботу сюда, на полку.

– В тот вечер мистер Мейсон пришел в театр раньше или позже других?

– Раньше, – ответил Миган. – Он появился необычно рано, я полагаю, чтобы собрать вещи.

– А другие члены труппы, проходя внутрь, останавливаются здесь, например, чтобы получить свою почту? – поинтересовался ученый и посмотрел в сторону почтового ящика, установленного над полкой, на которую вахтер, по его словам, положил злополучную конфетную коробку.

– Само собой, всегда.

Мыслящая Машина перевел дыхание. Морщины, только что украшавшие его лоб, почти исчезли.

– А теперь скажите, пожалуйста, – продолжил он, – какой-нибудь ящик или коробку выносили наружу через служебный вход в субботу вечером, между девятью и одиннадцатью часами?

– Нет, – ответил Миган уверенно. – Совсем ничего до той поры, когда в полночь наружу вынесли багаж труппы.

– У мисс Уоллэк в ее гримерке было два чемодана?

– Да. И оба огромные.

– Откуда вам это известно?

– Поскольку я помогал заносить и выносить их, – буркнул Миган. – Какое вам до этого дело?

Мыслящая Машина не ответил. Он внезапно повернулся и побежал к кебу. Хэтч следовал за ним тенью.

– Поехали! Поехали наикратчайшим путем к ближайшему отсюда междугороднему телефону! – крикнул ученый кебмену. – Жизнь женщины в опасности!

Полчаса спустя профессор Ван Дузен и Хатчинсон Хэтч сидели в поезде, мчавшемся назад в Бостон. Мыслящая Машина провел в телефонной будке пятнадцать минут. Когда он вышел из нее, Хэтч задал ему несколько вопросов, которые ученый не удостоил ответом. Только где-то через полчаса после того, как они покинули Спрингфилд, Мыслящая Машина продемонстрировал желание поговорить и сразу перешел к сути дела, как бы возобновляя их прежний разговор.

– Конечно, если мисс Уоллэк не покинула закулисную часть театра, она по-прежнему находилась там, – сказал он. – И мы, конечно, не можем предположить, что она стала невидимой. Проблема, следовательно, состояла в том, чтобы найти ее там. То, что против нее не применили никаких действий насильственного характера, мне стало ясно за считаные секунды. Никто не слышал ее криков, внутри отсутствовали следы борьбы или крови. Поэтому давайте предположим сначала, что она сама согласилась на первые шаги, приведшие к ее исчезновению. Не забывайте, что ее наряд совсем не подходил для улицы.

А сейчас давайте попробуем предложить гипотезу, которая соответствовала бы всем известным нам обстоятельствам. У мисс Уоллэк сильно болела голова. Это можно вылечить с помощью гипноза. Был ли там гипнотизер, к чьим услугами она могла бы прибегнуть? Предположим, да. Мог ли он, воспользовавшись тем, что она находилась в его власти, перевести ее в каталептическое состояние? Предположим, у него был мотив, и он мог это сделать. Тогда как преступник сумел бы избавиться от нее?

Начиная с этого момента, можно задать себе массу самых разных вопросов. Но нам надо ограничиться наиболее логичными из них, допускающими, что наша гипотеза, соответствовавшая всем обстоятельствам, правильная. Понятно, что наш гипнотизер не стал бы пытаться вытащить ее из гримерки. Что остается тогда? Один из двух чемоданов в комнате.

Хэтч открыл от удивления рот.

– Вы имеете в виду… Вы считаете возможным, что ее загипнотизировали и поместили во второй чемодан, тот, который был стянут ремнями и заперт? – спросил он.

– Это единственное, что могло случиться, – ответил Мыслящая Машина решительно. – А значит, именно так все и произошло.

– Почему? Это же ужасно! – воскликнул Хэтч. – Женщина находится в чемодане сорок восемь часов? Даже если она была жива тогда, скорей всего, сейчас уже мертва.

Дрожь пробежала по его телу, когда он сказал это. Хэтч впился взглядом в лицо Мыслящей Машины, но не заметил на нем признаков ни жалости, ни страха. Оно по-прежнему сохраняло немного странное выражение, пожалуй, свидетельствовавшее о работе мозга.

– Это вовсе не обязательно означает, что она мертва, – объяснил Мыслящая Машина. – Если она съела третью конфету, перед тем как ее загипнотизировали, тогда, возможно, да. Но если ей поместили ее в рот после того, как она оказалась в каталептическом состоянии, есть шансы, что она не умерла. Конфета в этом случае не должна была растаять, а организм впитать яд.

– Но ведь она могла задохнуться, у нее могли быть переломаны кости в результате неаккуратного обращения с чемоданом, за это время с ней могло много чего произойти, – возразил репортер.

– Человек в каталептическом состоянии совершенно невосприимчив к травмам, – ответил профессор. – Есть, конечно, опасность задохнуться, но воздух в довольно большом количестве может поступать в чемодан.

– А конфета? – спросил Хэтч.

– Да, конфета, – ответил Мыслящая Машина. – Мы знаем, что две из них чуть не убили служанку. И все же мистер Мейсон признался, что купил их. Может, он и есть гипнотизер? Нет. У него не такие глаза. Его фотография говорит мне это. Нам известно, что мистер Мейсон покупал конфеты мисс Уоллэк неоднократно. И мы знаем, что порой он оставлял их у вахтера, который дежурит у служебного входа. Нам известно также, что члены труппы останавливались там забрать почту. Получается, что у кого-то была возможность заменить эту коробку на другую, с отравленными конфетами. Они ведь все похожи.

Безумие и свойственное ему коварство стоят за всем этим, – продолжил профессор. – Это была хорошо обдуманная попытка убить мисс Уоллэк, давно вынашиваемая и, возможно, ставшая результатом безответной или безнадежной страсти. Она началась с отравленных конфет и провала этой части и успешно продолжилась сразу же после последнего разговора режиссера с актрисой. Гипнотизер, вероятно, находился тогда в ее комнате. Он, скорее всего, помогал ей избавиться от головной боли, чтобы она могла играть дальше. Не исключено, что она уже прежде прибегала к его помощи.

– Мисс Уоллэк все еще в чемодане? – поинтересовался Хэтч после того, как они какое-то время ехали молча.

– Нет, – ответил Мыслящая Машина. – Ее уже достали оттуда, мертвую или живую… И я надеюсь на последнее.

– А мужчина?

– Я рассчитываю передать его стражам порядка через полтора часа, когда мы доберемся до Бостона.

* * *

С Южного вокзала ученого и Хэтча сразу же отвезли в главное управление полиции. Их принял детектив Мэллори, которого Хэтч хорошо знал.

– Мы получили ваш звонок из Спрингфилда… – начал он.

– Она умерла? – перебил его ученый.

– Нет, – ответил Мэллори. – Она находилась без сознания, когда мы достали ее из чемодана, но все кости у нее целы. Однако есть серьезные ушибы. По словам врача, она находится под гипнозом.

– У нее изо рта достали шоколадную конфету?

– Конечно, она не растаяла.

– Я вернусь сюда через несколько минут и разбужу ее, – сказал Мыслящая Машина. – Теперь пойдемте с нами, и я передам вам преступника.

Озадаченный детектив сел в кеб, и их троих отвезли к большому отелю, расположенному поблизости. Перед тем как они вошли в вестибюль, Мыслящая Машина вручил Мэллори фотографию, и тот изучил ее при электрическом освещении.

– Этот мужчина находится наверху вместе с несколькими другими, – объяснил ученый. – Когда мы войдем в комнату, постарайтесь сразу обнаружить его и держитесь за ним. Возможно, он попытается стрелять. Не трогайте его до моей команды.

В большой комнате на пятом этаже антрепренер труппы Ирен Уоллэк, Стэнфелд, собрал актеров вторых ролей. Он поступил так, поскольку Мыслящая Машина позвонил и попросил его об этом. Шагнув внутрь, профессор без каких-либо предисловий сразу приступил к делу. Он быстро огляделся и подошел прямо к Лэнгтону Мейсону.

– Вы находились на сцене в третьем акте пьесы, перед тем как должна была появиться мисс Уоллэк? Я имею в виду, во время последнего спектакля в субботу, – спросил он.

– Да, – ответил Мейсон, – по крайней мере, три минуты.

– Мистер Стэнфелд, это правда? – поинтересовался ученый.

– Да, – подтвердил антрепренер.

Комната на какое-то время погрузилась в тишину, нарушаемую только шумом тяжелых шагов Мэллори, который пересек ее, чтобы оказаться в дальнем углу. Лицо Мейсона слегка покраснело, когда до него дошло, что заданные ему вопросы напоминали обвинение. Он явно хотел что-то сказать, но решительный, бесстрастный голос Мыслящей Машины опередил его.

– Мистер Мэллори, арестуйте преступника! – сказал он.

Мгновение спустя все присутствующие повернули головы в сторону дальнего угла комнаты, откуда донесся шум борьбы, и увидели, как детектив обхватил своими огромными руками Стэнли Вайтмена, меланхоличного Жака из «Как вам это понравится». Лицо актера было искажено злостью, глаза горели безумием, и он рычал, как затравленный зверь. Резким движением Мэллори бросил Вайтмена на пол и надел на него наручники. Когда он перевел взгляд на Мыслящую Машину, тот через его плечо внимательно смотрел на лежавшего мужчину.

– Да, этот человек – гипнотизер, – удовлетворенно констатировал ученый. – Об этом всегда говорят глаза.

Тем все и закончилось. Мисс Уоллэк, когда ее привели в чувство, рассказала историю, почти полностью совпадавшую с той, которую ранее поведал Мыслящая Машина.

Что же касается Стенли Вайтмена, чья безнадежная любовь к актрисе превратила его в маньяка, то теперь он время от времени выкрикивает реплики Жака, находясь в полном уединении и адресуя их обитым войлоком стенам в палате психбольницы.