Мистер Мередит с сердитой миной покинул комнату, и Дик Герберт остался один. Вскоре величавой походкой, с раскрасневшимся от возмущения лицом в гостиную вошла Долли. Она немного наклонила голову набок при виде незваного гостя, чтобы тем самым еще больше подчеркнуть свое негодование. Ее голубые глаза излучали холод, плотно сжатые губы напоминали алую линию, всем своим видом она словно спрашивала его: «Как ты осмелился прийти?»

Дик быстро встал при ее появлении.

– Долли! – воскликнул он горячо.

– Мистер Герберт, – ответила она ледяным тоном и чопорно опустилась на самый край кресла, которое, казалось, раздвинуло подлокотники, чтобы принять ее. – В чем, собственно, дело?

Дик обычно не лез за словом в карман, но ее чрезмерная холодность смутила его, и он какое-то время наблюдал за ней, прежде чем ответить.

– Я пришел объяснить, почему… – начал он, но сбился, когда мисс Долли Мередит громко фыркнула. – Я пришел объяснить, – продолжил он, – почему не встретился с тобой на костюмированном балу у Рэндольфа, как мы планировали.

– И почему же? – спросила она холодно, немного удивленно приподняв дугообразные брови. – Почему же вы не встретились со мной? – повторила она.

– Я прошу тебя поверить, что это так, – продолжил Дик, стараясь не обращать внимания на то, на каком слове она сделала ударение. – Ранее в тот же вечер произошло кое-что, не позволившее мне поехать. Я прекрасно понимаю твое возмущение по поводу того, что я так и не появился, но я не имел ни малейшей возможности связаться с тобой ни в тот вечер, ни позднее. Мне всего час назад стало известно о твоем возвращении. До этого я знал лишь то, что ты исчезла.

Голубые глаза Долли широко открылись, а губы слегка раздвинулись от удивления. Какое-то время она сидела так, таращась на находившегося перед ней молодого человека, затем откинулась на спинку кресла и жадно схватила ртом воздух.

– Могу я поинтересоваться, – спросила она, восстановив дыхание, – относительно причины столь… столь легкомысленного поведения?

– Долли, дорогая, я абсолютно серьезен, – постарался убедить ее Дик. – Я просто пытаюсь все объяснить тебе.

– И почему же вы не встретились со мной? – повторила Долли снова. – Или, точнее, почему вы, на самом деле, встретились со мной там? В этом… в этом ведь все дело!

Какие бы чувства ни захлестнули Дика после ее слов, будь то удивление или нечто другое, он сумел справиться с ними, пусть и далеко не сразу.

– Я думаю, произошла какая-то ошибка, – сказал он спокойно. – Нет, подожди минуту, пожалуйста, не перебивай! Просто выслушай меня, Долли. Меня не было на балу у Рэндольфа. Ты сбежала оттуда, как мы с тобой и планировали, в автомобиле, но не со мной. Ты ушла с каким-то другим мужчиной… мужчиной, действительно укравшим золотую посуду.

Долли открыла рот, намереваясь что-то сказать, но промолчала, и ее губы презрительно скривились.

– Выслушай меня и поверь! – взмолился Дик. – Ты говорила с каким-то другим мужчиной, приняв его за меня. По непонятной причине он оказался в курсе нашего плана и действовал сообразно с ним. В результате ты сбежала с этим незнакомцем, увезшим золотую посуду. Что случилось потом, я даже представить не могу. Я лишь знаю, что ты была той таинственной женщиной, которая исчезла вместе с Грабителем.

Долли снова открыла рот, но уже от удивления. Она пребывала чуть ли не в шоке от нахлынувших на нее эмоций и, побагровев, почти с ненавистью посмотрела на своего собеседника.

– Мистер Герберт, – наконец проговорила она, – я не знаю, за кого вы меня считаете: за ребенка или за дуру, – поскольку ни один нормальный человек не примет ваши басни за чистую монету. Я знаю, что покинула «Севен Оукс» в машине с вами. Я знаю, что именно вы украли золотую посуду, и мне известно, что вы получили пулю в правое плечо. Еще знаю, что потом вы лишились чувств от потери крови. А я перевязала вашу рану и… и… Мне известно и многое другое! – Она так быстро протараторила все это, что у нее на какое-то мгновение перехватило дыхание.

Дик хотел сказать что-то, запротестовать, но она глубоко вздохнула и продолжила столь же горячо:

– Я узнала вас в вашем дурацком наряде благодаря ямочке на подбородке. Назвала вас Диком, и вы ответили мне. Я спросила, получили ли вы маленькую шкатулку, и вы подтвердили это. Я покинула танцевальный зал, как вы сказали, и села в машину. И я прекрасно помню наше ужасное путешествие, и как я взяла мешок с золотыми тарелками и шла… шла сквозь ночь, пока у меня хватило сил. Я помню, как я лгала и притворялась, как рассказывала идиотские истории… но я делала все это, чтобы спасти вас! И сейчас вы осмеливаетесь смотреть мне в глаза и отрицать все это?!

Долли внезапно разрыдалась, и Дик больше не пытался перечить ей. Он не заметил никаких признаков злости у нее на лице – только сильное волнение. Поднявшись, Герберт подошел к окну.

– Я знаю и помню все это, – проговорила Долли, всхлипывая. – Все! Но я никак не могу поверить, что вы заранее решили украсть эти несчастные старые тарелки!

На какое-то время в комнате воцарилась тишина, и она просто смотрела на него сквозь мокрые от слез пальцы.

– Как… как давно, – спросила она, – вы страдаете клептоманией?

Дик с досадой передернул могучими плечами.

– Отец, случайно, не рассказывал тебе, почему он против нашего общения? – спросил он.

– Нет, но теперь я знаю, – ответила она и снова зарыдала. – Потому… потому что вы… берете чужие вещи…

– Ты не поверила тому, что я сказал тебе.

– А как я могу, когда сама помогла вам сбежать с украденным?

– А если я дам честное слово, что говорю правду?

– Я не могу поверить в это! Не могу! – простонала Долли. – Никто не смог бы. У меня не возникло ни малейшего подозрения, ни малейшей мысли о чем-то подобном, даже когда вы лежали раненый в темном лесу. Поскольку в противном случае я, конечно, никогда… никогда… не поцеловала бы вас.

Дик резко повернулся.

– Поцеловали меня?! – воскликнул он.

– Да! Вы страшный человек! – всхлипнула Долли. – И даже если бы у меня раньше и были хоть крохотные сомнения относительно вас, это убедило бы меня, убедило, что со мной находились именно вы, поскольку… поскольку… И, кроме того, если бы я поцеловала не вас, вам сейчас следовало бы сказать мне об этом!

Долли подалась вперед и закрыла лицо руками. Дик быстро пересек комнату и нежно обнял ее за плечи. Долли сердито стряхнула его руки.

– Как вы смеете, сэр! – буркнула она.

– Долли, ты не любишь меня? – спросил он.

– Нет! – последовал быстрый ответ.

– Но ты любила меня прежде?

– Возможно… да, но я… я…

– А ты смогла бы опять полюбить меня?

– Я… я даже не хочу говорить об этом.

– Но ты смогла бы?

– Если бы ты только чистосердечно признался, вместо того чтобы так глупо все отрицать, – пробормотала она сквозь слезы. – Я не знаю, почему ты взял эту посуду. Может… может, ты просто ничего не смог поделать с собой. Но ты же не сказал мне правду.

Дик несколько секунд угрюмо смотрел на ее рыжую голову, затем опустился на колени рядом с ней.

– Предположим, – прошептал он, – предположим, я признаюсь, что взял эти чертовы тарелки.

Долли испуганно посмотрела на него.

– Ох, ты действительно сделал это? – спросила она. – Значит, все и на самом деле так плохо!

– Предположим, я признаюсь, что взял их.

– Ох, Дик! – всхлипнула она, и ее руки внезапно обвили его шею. – Ты разбиваешь мне сердце. Но почему? Почему?

– Это удовлетворило бы тебя? – спросил он.

– Что заставило тебя так поступить? – Любовный блеск снова появился в ее глазах, а алые губы задрожали.

– Предположим, это было просто чудачество с моей стороны, и я собирался… все вернуть, как это и произошло, – продолжил он.

– Глупыш, – сказала Долли, а затем поцеловала Дика. – Но ты должен никогда – слышишь, никогда – больше так не поступать.

– Конечно, – пообещал он торжественно.

Пять минут спустя, покидая дом, Дик столкнулся в прихожей с мистером Мередитом.

– Я собираюсь жениться на вашей дочери, – сказал он абсолютно спокойно.

Спускаясь с крыльца, Дик все еще слышал несущиеся ему вслед проклятия.