Я уже высказывался на эту тему [7]. Однако проблема никуда не делась. Так что привожу свои соображения на этот счет и в данной книге. Разумеется, с дополнениями и изменениями: ведь каждый день в мой кабинет приходят новые люди.
Итак, еще раз читаем заголовок главы.
На первый взгляд, странный вопрос. Разве мы не знаем, что любви много не бывает?
Но, по закону парных случаев, в течение одного и того же месяца ко мне в кабинет пришли сразу два доверителя, которые поставили под сомнение этот постулат. Да и сейчас достаточно часто попадаются аналогичные кейсы.
По причине экономии места разберем лишь пару ситуаций и вместе подумаем, почему что-то пошло не так и как это исправлять.
Как обычно, меняю имена и географию, чтобы исключить деанонимизацию героев. Психологическая же суть обсуждаемых событий остается неизменной.
Итак, в кабинет вошла женщина, молодая, очень красивая. Назовем ее Светланой.
Хорошая семья, хороший муж, хорошие дети.
Старший, Иван, четырнадцати лет. Младшая, тоже Света – родилась на три года позже.
Женщина – совершенно без макияжа, хотя, повторяю, красива и молода. На мой вопрос, почему – смущается, говорит, что не видит смысла.
Светлана хорошо образованна, институт с красным дипломом, но работать, как раньше называли, в «присутствии», не стала. Не только потому, что муж, высококлассный специалист, достаточно зарабатывает в одиночку – деньги лишними не бывают.
Основная, главная причина – в осознанном решении целиком посвятить себя детям.
Сразу после замужества родила первого. Много сил вложила, мальчик родился болезненным, но как только он выправился физически – пошла в роддом за вторым ребенком.
Муж Свету всячески поддерживает, в детях тоже души не чает, хотя в последнее время между ними участились ссоры, причина которых – именно в разном подходе к воспитанию отпрысков. Муж считает, что, выражаясь новомодными терминами, жизнь родителей тоже имеет значение.
Светина же позиция – всю себя отдать детям. Для этого она и живет. Это ее главная жизненная задача.
Ею проведена огромная работа. Она постоянно с ними возится: читает, объясняет, водит по музеям, учит уроки, выгуливает по часам. Не оставляет им ни минутки свободной, потому что не раз читала, что безделье сильно портит неокрепшие души.
Сама она в детстве не получила такой поддержки от своих вечно занятых родителей. И теперь хочет «вернуть долги», как бы через поколение.
Еще важный момент: у Светы гигантские планы на детей, и она их довольно жестко реализует. Единственное, что может помешать, – какая-нибудь болезнь или травма. Поэтому Света не дает случайностям ни шанса. Любое сколько-нибудь заметное недомогание рассматривается как стратегическая угроза, в результате чего мама очень напряжена и тревожна.
Быстрый мониторинг по госпитальной шкале HADS показал отсутствие у Светланы каких-либо признаков депрессии и… заметное превышение нормы по шкале тревожности (попала в область клинического расстройства, хотя и в начальной его части).
Впрочем, это ясно опытному глазу и безо всяких шкал. Уже не удивляюсь, что на малейший детский чих следует визит к очередному профессору. А если проблема, на ее взгляд, существенная, то и решается она тотальными методами, «с запасом», невзирая ни на затраты, ни на потраченное время и усилия.
Например, мальчик с рождения имеет неплохой, но не стопроцентный слух на одном ухе, второе слышит нормально. Светлана развила кипучую деятельность по исправлению ситуации, вплоть до планирования сложнейшей отоларингологической операции, которая могла бы с помощью эндопротеза вернуть слух полностью.
Это, кстати, тоже вызвало серьезный спор с мужем. Он странно, по ее мнению, утверждал, что планируемая операция нужна не Ване, а его маме, поскольку врачи столь травматичное вмешательство не рекомендовали, считая слух достаточным для нормального развития ребенка. И что не надо гневить Всевышнего, улучшая то, что и без того совсем неплохо.
В общем, передо мной сидела усталая чудо-мама, полностью растворившая себя в своих птенцах.
Кстати, результаты не замедлили проявиться.
Старший все годы учится только на отлично. Попутно влегкую осваивает «музыкалку» по классу фортепьяно. Музыка, как и общеобразовательные предметы, ему нравится. В школу ходит точно не из-под палки. Но сильно раздражает маму тем, что тратит время на рок и попсу.
Нет, она не против современных влияний. Но, во-первых, разве можно сравнить Чайковского и эти дикие напевы? А во-вторых, она бы не вмешивалась, если бы не очередной экзамен через три месяца, к которому надо серьезно готовиться, и просто глупо тратить время на примитивные три аккорда.
Младшая тоже ходит в музыкальную школу. Ей, в отличие от брата, бело-черные клавиши не очень по душе. Так и лет-то ей сколько? Подрастет – поймет мамину правоту. А так впустую бы тратила время на болтовню с подружками.
Однако маленькая – с норовом. Например, отказалась заниматься дополнительно на дому. Уперлась так, что аж до истерики, совершенно непонятно почему. Пришлось отступить. Временно, конечно: старшая Светлана усиленно думает, как бы ей преодолеть внезапно возникшее дурацкое сопротивление Светланы-младшей.
Ну а теперь – к проблемам.
Мальчик, Ваня, какой-то очень тревожный. Стал спрашивать, чем болели родители и даже бабушки с дедушками. Не может ли он совсем оглохнуть?
Любые неприятные и даже просто необычные ощущения в теле вызывают у него страх. Хорошо хоть, есть кого спросить.
Мама, конечно, тоже пугается, но после визита к врачу и отрицательного анализа на очередное заболевание быстро успокаивается. А вот Ваня – не быстро. Начинает спрашивать, не могли ли ошибиться с анализом. Или что-то пропустить.
Сама Светлана о своем здоровье беспокоится не слишком. Главное – дети. Однако именно поэтому в ее деловом графике расписаны все виды собственной диспансеризации. Потому что ее здоровье тоже принадлежит ее детям.
– Может быть, Ивана пугает общение с врачами? – спрашивает она меня. И поясняет. – Я всегда интересуюсь, какое может иметь развитие то или иное недомогание. Наверное, зря я это при нем?
– Наверное, зря, – соглашаюсь я. Я бы тоже испугался развернутого описания плохого развития событий. Потому что плохое развитие насморка вполне может привести, например, к смерти. Просто это маловероятно, а потому нормального человека насморк пугать не должен.
Договариваемся, что Ваню приведут ко мне. И я догадываюсь, что увижу на приеме.
А с маленькой – другие проблемы. Неожиданные для Светланы-старшей.
Маленькая – бунтует!
Причем по совершенно, как маме кажется, дурацким поводам.
Например, папа ограничил ей время на смартфоне – 90 минут в сутки. А она подобрала пароль и сидела в нем часами, пока мама не застукала это преступление и не отняла телефон.
– Вот как ее надо наказать за этот обман? – спрашивает она у меня.
– Вообще-то я думаю, что ее надо наградить, – не соглашаюсь я.
– За что? – поражается мама.
– А вы бы смогли в одиннадцать лет снять пароль с компьютера? Я бы точно наградил своего ребенка. Он проявил недюжинные способности и целеустремленность.
– Но… без спроса… как же так? – теряется мама. (Я же про себя вспоминаю, сколько всего сделал в своей жизни без спроса, и помалкиваю.)
– Это я еще не все рассказала, – решается мама. – Там у нее переписка была. С незнакомыми людьми. Которые, как мне кажется, за детскими аватарками скрывали взрослые интересы.
– Ага, значит, вы еще и без спроса в ее личную переписку залезли? Извинились хоть перед человеком?
– Перед каким? – сразу не поняла Светлана.
– Перед маленьким, но человеком, – объясняю я, похоже, рискуя потерять «клиента».
Теперь мама совсем теряется.
– А если там педофилы? – наконец говорит она.
– Надо предостеречь, – однозначно соглашаюсь я. – Объяснить, как они маскируются и как входят в доверие. Но сначала нужно извиниться за непрошеное вторжение.
Вот так, потихонечку, продвигается наша беседа.
Напоследок речь заходит о… ногтях.
Оказывается, маленькая бунтовщица решила отрастить ногти. Я сначала не могу вникнуть, почему это плохо, но Светлана все четко объясняет: если ногти станут слишком длинными, она не сможет играть на фортепьяно. И к тому же рисунок на них – ужас. Плохой стиль. Похоже, зря ребенка столь часто водили в художественные музеи.
А я опять вспоминаю несчастного Эдуарда Мане (впрочем, можно привести еще сотню аналогичных примеров). Как его мучили искусствоведы и «современная публика», как не пускали беднягу на официальные парижские выставки-Салоны. А когда все-таки пустили, то как хохотали над его «Завтраком на траве»! Знали бы самоуверенные современники, сколько будет стоить это полотно через года.
Нет, конечно, я не думаю, что девчонка изобразила на своих ноготках будущий шедевр. Но она не побоялась придумать новое и показать это новое свету. И это уже дорогого стоит.
В общем, в истории про ногти я тоже на стороне девочки. Особенно с учетом того, что, скорее всего, фортепианная музыка без слез расстанется со Светой-младшей. А Света-младшая – с радостью расстанется с фортепианной музыкой. А это ведь хорошо, когда всё – по любви, правда?
Ну и теперь самое главное.
Маме сложно это произнести, глаза наполняются слезами, а я опять заранее угадываю, о чем пойдет речь.
– Вчера сын сказал мне, что меня слишком много в его жизни. А дочь – что ей душно от моей любви. Что мне теперь делать?
Мне становится очень жаль усталую и обиженную женщину.
К счастью, ее ситуация пока что достаточно легко исправима. Вот только иногда чертовски сложно понять такие простые вещи…
Но будем потихоньку над этим работать, женщина она умная, всё – опять же потихоньку – поймет.
Какие темы будем с ней деликатно, не спеша, обсуждать, понятно: о личности, о правах и обязанностях, о приватности и границах, о сепарации и автономии. Короче, о том, что можно и нужно жить вместе, интересоваться друг другом, радоваться успехам друг друга, помогать друг другу. Но помнить, что вы все-таки разные люди, хотя любящие и любимые друг другом.
Ну и в завершение – еще примеры. Впрочем, если перечислять всё, что видел, – в десять книг не уложиться.
Поэтому возьмем лишь один кейс.
Маме уже за 70. Сыну – под 40.
Стоп, книжка же, в основном, про подростков и их родителей?
Именно так.
Потому что проблемы, приведшие маму с сыном в кабинет клинического психолога, начинались даже раньше – с детского возраста. А в подростковом и юношеском они закрепились, став чуть ли не надгробным памятником мечтам о счастливой человеческой жизни.
Сначала мама пришла одна. Аккуратно одетая, без следов косметики, физически выглядит вполне сохранно, даже моложе «календарного» возраста, однако глаза – измученного человека.
Сидит напротив меня и плачет: сынок, любимый и единственный, стал раздражительным, грубым, нервным. Но это все ничего, ради сыночка она готова все выдержать. Однако у него перестало ладиться на работе, хотя начинал блестяще: с золотой медалью и красным дипломом. Да и здоровье для 37 лет слабовато: желудок болит, очень плохой сон, постоянные простуды. А теперь еще и сердце. Без лифта на третий этаж никогда не поднимается. А лифт ломается часто, это его раздражает.
Хотя теперь его все раздражает. Особенно мама, которая его так любит.
А в детстве и спортсмен был, и отличник одновременно. Ну, не совсем спортсмен, мама заставляла. А он маму любил. Она всегда была для сыночка самым важным человеком в мире.
– А папа в семье присутствовал? – интересуюсь я.
– Я его выгнала, – неохотно отвечает женщина. – Он не считал сына главным делом жизни.
«Понятно, – печально про себя вздыхаю я. – Сколько же раз я это видел…»
– А еще у него пороки были? Может, пил, дрался?
– Я бы за такого не вышла, – впервые улыбнулась она. – Он упертый, конечно, в своей работе. В остальном – обычный, нормальный.
– Почему же расстались?
– Я ж объясняю, он весь в своей работе. Турбины какие-то. На сына и меня времени не оставалось. Да еще и сам внимания требовал.
– А вы работали?
– Нет. Сынок был очень болезненный, родился на 35-й неделе, плохо дышал. До школы переболел всем, чем только можно. Да и в школе сначала болел. Выправился постепенно, когда плаванием занялся. Я настояла. Получил сначала третий, потом второй юношеский разряд, – мама помнила любые достижения сыночка, даже малозначительные.
Мне постоянно приходилось «администрировать» беседу, иначе пришлось бы узнать про все призовые места в олимпиадах в начальной школе.
– А на что же жили? – уточняю я. – Особенно когда семья распалась.
– Бывший муж помогал, – спокойно объяснила женщина. – И сейчас помогает. Он неплохой человек, порядочный. Но я так и не смогла ему простить… – тут она замешкалась, подбирая слова. Впрочем, и так было понятно, что же такое она не смогла простить бывшему мужу. Она-то сама все бросила к ногам своего единственного кумира, пусть даже тот и не оценил ее жертвы. А муж вот предпочел жить собственной жизнью.
– И что, после развода он сыном не занимался?
– Он пытался. Я не давала, – неожиданно честно ответила моя доверительница. – Мне было очень обидно, что для него наш ребенок – не главное. И снова женился быстро, – с обидой добавила она.
– Значит, у вашего сына есть сестры и братья?
– Да, точно. Как раз сестра и брат.
– Они общаются?
– Нет, я была против. Теперь понимаю, что зря. Он бы не был таким одиноким. А сейчас они совсем чужие люди. Но тогда мне было очень обидно.
– Да, жаль. Впрочем, прошлое не вернешь, будем заниматься настоящим. Ваш сын поддерживает отношения с отцом?
– Нет. Он на всех в обиде. На меня, на отца. На сотрудников и начальство.
– А где он работает?
– Сейчас не работает.
– Почему?
– Он у меня хороший. Очень умный. Очень талантливый. Но с людьми ладить так и не научился. Да и со мной почти разучился. Даже кричит на меня, никогда такого раньше не было, – она опять взяла салфетку, промокнуть слезы.
– Так, что же, живете только на деньги отца?
– Пока да, – вздохнула женщина. Разговор для нее был явно тяжелым, и она бы вряд ли на него пошла, если бы не страх за сына. Она была неглупой женщиной и ясно видела его деградацию.
В итоге выяснилось, что сын, высококвалифицированный программист, постоянной работы не имеет уже несколько лет, хотя очень переживает по поводу своей финансовой беспомощности.
Вот это меня уже сильно насторожило. Я столько раз сталкивался с подобными случаями при расстройствах шизо-спектра… Сначала годами сидят дома, потом – манифестируют тяжелое психическое заболевание.
К счастью, забегая вперед, здесь его не оказалось. Ни наблюдение, ни клинические интервью, ни тесты абсолютно не выявляли характерных для шизо-расстройств изменений психики.
В конце первого занятия мама сказала, что понимает свою вину в создавшемся положении.
Подобное заявление – большой плюс, значит, мы можем быть с ней союзниками. Хотя я бы не использовал в данном случае слово «вина». Потому что здесь нужно говорить не столько о вине, сколько о незнании и случившихся из-за этого незнания ошибках.
Наша с ней первая встреча закончилась моим вопросом, а хочет ли сын-то помощи от психолога? Ведь принудительная психологическая поддержка невозможна.
Оказалось, что хочет.
– А почему тогда на прием пришел не он или, хотя бы, вместе?
– Ну вы ведь уже понимаете, что я всегда на полшага впереди сына? – невесело усмехнулась она.
Да, я это уже понимал.
Сын пришел через пару дней. Назовем его Семен.
Высокий, больше 180 см, немного полноватый, лицо слегка обрюзглое. Волосы длинные (хотя уже появились залысины). И, похоже, давненько не мытые.
Глаза за очками настороженные, но вовсе не злые. Скорее – с маминым выражением: какие-то измученные.
Доверие установилось почти сразу, как только он понял, что я не намерен читать ему нотации.
Я попросил его рассказать о сложившейся ситуации и, главное, попытаться сформулировать запрос.
Что он и мгновенно сделал.
– Хочу перестать быть несчастным, – сказал он. И выдал длинный монолог, почти на полчаса. Перебирал все ужасы своей жизни.
Он всего боится.
Он не может жить самостоятельно.
Стопроцентно зависит от мамы и за это же ее почти ненавидит. И очень ее любит. Не может без нее. А она стареет. Она умрет, и как он будет жить дальше?
И тут же: она во всем виновата. Нечего было управлять его жизнью.
Я осторожно заметил, что она может – и могла – управлять его жизнью только в том случае, если он это позволял. А раз позволял – значит, почему-то ему это было нужно. И предложил понемножку начать разбираться – почему.
Хотя уже почти был уверен, что знаю причину.
Точнее, сумму из двух причин, крайне неудачно сложившихся вместе и усиливших друг друга: сильная, волевая, жертвенная, целиком «заточенная» на ребенка родительская позиция мамы и… генерализованное тревожное расстройство ребенка (об этом много написано до данной главы). Первое было ясно из рассказа и поведения мамы. Второе, еще до любых тестов, – по невербальным признакам: ведь тревожное расстройство – самая частая причина, приводящая людей в мой кабинет. Кстати, батарея тестов (HADS, Спилбергер-Ханин, Бек и СМИЛ) позже полностью подтвердила первоначальные предположения.
Почему дети «получаются» тревожными?
Обычно это смесь игры генов (биохимии мозга) и особенностей окружающей среды. Плюс – он «плохо» родился, преждевременно, с неполным раскрытием легких и, возможно, асфиксией. Здесь против юного парнишки сработало и то, и другое, и третье. В итоге – постоянное напряжение в ожидании какой-нибудь проблемы, непреходящие страхи. Особенно неприятные, если они не приложены к чему-то конкретному. Это состояние называется «свободно плавающая тревога» и крайне тяжело переносится человеком.
Ну а «в придачу» – добрая, любящая и любимая, ласковая мама, снимающая эти страхи, истинные и мнимые. Но не дающая возможности ребенку самому с ними разбираться. Не пытающаяся его этому даже учить. Ведь она всегда рядом! И, значит, всегда примет удар на себя.
Парнишка постепенно стал мужчиной, однако только по возрасту. Оставшись, по сути, тем же зашуганным пацаном, что и раньше.
Занимались мы с ним по моей Программе [8] (психологическое просвещение, безмедикаментозная нейрофизиологическая поддержка, когнитивно-поведенческая терапия и подходы позитивной психологии), о которой будет подробнее рассказано дальше. Из особенностей – только способ вытянуть его из дома, где он окончательно завис, перестав даже выходить за продуктами.
Мы договорились с ним, что Семен в качестве психотерапии пойдет поработать… курьером. Я постоянно использую эту тактику в подобных случаях. По профессии, после стольких лет домоседства, ему не потянуть, да и вряд ли возьмут. Сначала нужна социализация. И иной взгляд на самого себя. Он же, по сути, в данный момент инвалидизирован.
Почему в курьеры?
Потому что:
свободный график (работа через агрегатора);
так необходимые ему физические нагрузки (но посильные, он сам их регулирует);
необходимость следить за внешним видом;
быстрый и позитивный путь от задачи до исполнения (мотивируем дофаминовый тракт);
хорошее отношение клиентов (все рады, когда им что-то приносят, особенно – еду);
свои деньги, причем в текущей экономической ситуации вовсе не маленькие.
Против же была одна, но весомая причина: низкий статус («курьер-краснодипломник»), опасение встретиться со знакомыми, испытав ощущение неудачника, лузера.
Мои контраргументы тоже были несложными:
это не на всю жизнь, а лишь на период лечения тяжелого расстройства – по «статусу» и стигматизации уж точно не хуже госпитализации в психиатрическую больницу;
сидя дома, на шее отца и матери, точно себя хозяином жизни не почувствуешь. Надо что-то делать, не зря же он все-таки пришел ко мне.
В общем, согласился.
Дальше все было непросто и небыстро, с периодическими откатами и осложнениями. Но человек вышел из своего заточения и потихоньку двинулся в сторону восстановления. За год почти полностью пришел в себя и, восстановив на каких-то довольно жестких курсах навыки, вернулся в айти. Правда, договорившись, что большую часть времени будет работать онлайн.
А вот теперь – вопрос на засыпку.
Мама в нашем примере явно способствовала развитию расстройства сына, она и сама это признавала, считая своей виной. Может, Семену было проще переступить через себя и волевым усилием вычеркнуть маму из своей жизни?
Помните, я писал, что терпеть не могу психологов, навязчиво рассуждающих о «токсичности» близких? А разве мама из нашего примера не «токсична»?
Поэтому еще раз уточняю свою позицию.
Мама из нашей истории в определенном смысле «токсична», да. Но она – любящая мама. И, несмотря ни на что, любимая своим сыном.
И наша задача – вовсе не уничтожить эту любовь, самое лучшее чувство между людьми на земле. А постараться переделать из «токсичной» – в просто любовь.
ПОЛЕЗНАЯ СТРАНИЦА
А мы опять резюмируем сказанное:
• Что дети – такие же люди, как и взрослые, только более искренние и более уязвимые,
• Что дети – состоявшиеся личности с самого раннего возраста. Влиять на них можно и нужно. А вот грубо давить – опасно. Разве вам нравится, когда на вас грубо давят? А дети… – см. п. 1.
• Что растворяться в детях и ставить на себе крест – нельзя. Одну личность – себя – убьете, другую – придавите.
• Что дети свою маму, конечно, очень любят. А уж как их любит она! Но даже с любимым человеком (и тем более – с любимым человеком!!!) надо быть деликатным и ненавязчивым.
• Что слово «токсичный» пусть употребляют химики и биологи, а не мы с вами. Вводим на него полный запрет.
• Что, при прочих равных условиях, всегда следует стремиться сохранить имеющиеся отношения, разбираясь с причинами их ухудшения. Мы же не требуем сразу ампутировать руку или ногу, если в ней что-то ощущается не так.
• Что все в итоге будет хорошо, если, конечно, не превращать жизнь в тщательно выверенный, героический процесс «детовыращивания» и «детовоспитания». А нужно – просто жить, наслаждаясь этим процессом и давая наслаждаться другим.