Я просыпаюсь.

Не в райских кущах и не в адском пекле. Вообще говоря, я до сих пор не убеждена, что верю в такие вещи. Рай с адом в обилии присутствуют и на нашей грешной земле; уж мне ли не знать, ведь я успела свести близкое знакомство с ними обоими.

А это – нечто иное. Больница. И в ней я остаюсь уже много недель.

Она не похожа на другие больницы, в которые мне приходилось попадать. Здесь у меня отдельная палата с большим окном без решеток и с видом на сад, который я обнаружила, когда достаточно окрепла, чтобы вставать с постели. Это маленький садик с кустами сирени и фонтаном в самом центре. Сирень как раз цветет. Если уговорить медсестру открыть окно, в палату проникнет тонкий аромат, и его почти хватает, чтобы скрыть вонь дезинфицирующих средств и лекарств.

Но лишь «почти», это же все‑таки больница. Пахнут они одинаково, и неважно, насколько здесь эксклюзивно, шикарно или дорого.

Помимо ежедневной физиотерапии, которая должна заставить мою левую руку снова нормально работать, я прохожу курс «отмены пагубного пристрастия». Ни разу не шучу: так здесь называют лечение наркозависимости.

Едва я достаточно окрепла, чтобы что‑то соображать, мне рассказали, в каком ужасном состоянии меня сюда доставили. В придачу ко всем травмам, я была сильно обезвожена, а мои жизненно важные органы собирались подать в отставку из-за всей той химии, которой я их пичкала. И Том Шоу тут вообще ни при чем; я сама чуть не свела себя в могилу. Я вам солгала бы, заявив, будто такое известие не подействовало на меня отрезвляюще.

Мне пришло в голову, что, возможно… вполне возможно, я все‑таки была опорочена. Но не тем, что сотворил со мной Том Шоу – будь то совсем недавно или же тринадцать лет назад, – а тем, во что я сама годами себя превращала. Мне казалось, найдя и разоблачив своего похитителя, я тем самым обрету свободу от прошлого, но ошибалась. Единственным человеком, способным заставить меня вновь ощутить себя чистой, все это время была я сама.

Шона я больше не видела. С той самой ночи, полной крови, дождевых струй и красно-синих огней. Он так ни разу и не навестил меня. Точно как и десять лет тому назад. Не могу его в этом винить.

А вот Жаклин является каждый день. Думаю, она неофициально удочерила меня или вроде того. Жаклин протаскивает в мою палату неразрешенные больницей лакомства – «Твиззлеры» и газировку, а также дамские романы, которые я чисто из вежливости притворяюсь, что читаю. Кстати, именно Жаклин все оплачивает – и мое пребывание в шикарной частной клинике, и услуги «терапевтов-наркологов», которые обращаются со мной предельно осторожно и деликатно.

Шон все‑таки вынудил Сладкого расколоться и признать, что это не я вручила ему ноутбук; это сделал мужчина, описание которого полностью совпало с приметами Тома Шоу. Не теряя ни минуты, Шон отправил полицейские машины к особняку Шоу, а когда понял, что хозяев нет дома, поспешил к их летней резиденции.

Оливия все это время пребывала в безопасности, спрятанная в доме у матери Жаклин. Это Хасинта помогла девочке скрыться. Дело в том, что еще до рождения Оливии, когда Хасинта была в ее возрасте, Том Шоу издевался и над ней тоже. Когда Жаклин призналась Хасинте, что подозревает мужа в растлении Оливии, та не выдержала и все ей рассказала. И тогда они вместе разработали план «похищения».

Жаклин не решалась публично обвинить Тома. Боялась того, что он может сделать с ней, с ее дочерью и сестрой. «Подобного, – сквозь слезы объявила она мне, – я и представить себе не могла».

Теперь я уже никогда не выясню, много ли знала моя мать, были у нее какие‑то подозрения или она просто узнала Тома Шоу. И для меня навсегда останется загадкой истинная причина, по которой она решилась нажать на курок: ею руководило искреннее сожаление о содеянном или примитивный страх последствий?

Я стараюсь склонить свои мысли к первому варианту. Мне позарез необходимо самой в это поверить.

Примерно через неделю после того, как меня перевели в отделение наркологии (ох, прошу прощения, в отделение борьбы с «пагубными пристрастиями»), Жаклин привезла Оливию навестить меня. Надо сказать, я не пришла в восторг от такой идеи, но все прошло довольно гладко. Как только в палату вошла моя дочь с потерянным и отчасти озадаченным выражением на личике, я поняла, что у нас все будет хорошо.

Жаклин еще не рассказывала ей, кто я такая, не изложила всю гнусную историю, – для девочки это явный перебор, а она и без того уже натерпелась. И все же мать не сможет вечно уберегать ее от правды. Слишком многое уже просочилось в прессу – вообще говоря, настолько, что Жаклин подумывает на пару лет переехать в тихое местечко где‑нибудь в глуши. Пока Оливия не подрастет достаточно, чтобы все понять.

Я смотрела в серьезные бледно-серые глаза дочери и понимала, что жизнь ее не будет легкой. Ее отец был чудовищем, а биологическая мать – жертвой чудовища. Он проделывал с ней то, чего не должен испытывать ни один ребенок. Несмотря на все частные школы, нянь и игрушки – все, что только можно купить за деньги, – детство Оливии сильно отличалось от нормального.

И, понимая это, я заглянула в ее глаза и наконец избавилась от жестокой обиды на собственную дочь, которую испытывала все эти долгие годы. Я знаю, это было чертовски эгоистично с моей стороны, но что тут поделаешь? Я – обычный человек и, как и большинство людей, не лишена недостатков. Если ничто другое, то это удалось окончательно вбить в мою упрямую башку усилиями терапии «пагубных пристрастий». Так или иначе, в тот день я впервые не пожалела, что родила Оливию. Ни столечко не пожалела.

Оливия молча смотрела на меня, поджав губы и наверняка что‑то прикидывая в уме. Моя дочь – большая умница, в этом ее учителя не ошибаются. Она предпочла не услышать Жаклин, когда та попросила Оливию подойти ближе и поздороваться. Так и осталась стоять на безопасном расстоянии, изучая меня полными недоверия глазами.

До самого конца нашей встречи я терялась в догадках, что бы такое ей сказать. И в итоге, встав с кровати, сама сократила дистанцию между нами.

Девочка вырастет высокой, я это уже поняла. Мне пришлось лишь слегка наклонить голову, чтобы встретиться с нею глазами, и Оливия не попятилась.

Тогда и нужные слова наконец нашлись.

– Никому не позволяй называть тебя «опороченной», – строго сказала я. – Никогда. И плевать на мнение придурков. Ты сияешь… ясно тебе? Сияешь.

Будем надеяться, этого окажется достаточно, чтобы помочь Оливии одолеть все, что поджидает ее впереди.

* * *

В начале июля меня выписывают. Жаклин должна заехать за мной в полдень, а пока я упаковываю свои скудные пожитки в брезентовую сумку с логотипом больницы, которую мне выдали в регистратуре. Это буквально все, что у меня есть за душой. Чем не повод «начать с чистого листа»?

За последние недели у меня выработалась привычка вставать пораньше. Сначала меня будили медсестры, а потом я и сама начала просыпаться ни свет ни заря. Поэтому долгие утренние часы я провожу в центральном саду, гуляя по узким извилистым дорожкам среди рощиц сирени. Сегодня я сажусь на скамейку напротив фонтана, подтягиваю ноги под себя и смотрю, как искрится вода в редких для этих мест солнечных лучах.

Я почти готова с завтрашнего дня начинать скучать по этой больнице. Почти.

Поддавшись убаюкивающему плеску воды, я не сразу слышу позади шаги по гравию. Сперва я думаю, там бродит кто‑то из медсестер, и не оборачиваюсь. Шаги замирают в нескольких футах за моей спиной, но, кто бы там ни встал, приветствия не следует.

Из простого любопытства – или, что не исключено, это старые инстинкты дают о себе знать, – я поворачиваюсь и, спустив ноги на землю, чтобы на всякий случай быть готовой броситься наутек, оглядываюсь через плечо.

Мое сердце замирает, а в горле образуется комок. За скамейкой, всего в нескольких футах от меня, стоит Шон. Он щурится на солнце, засунув руки в карманы. На нем не рабочий костюм, а старые джинсы и футболка.

– Что… ты здесь делаешь? – запинаясь, бормочу я. – Жаклин…

– Она появится вовремя, как и обещала. Мне просто хотелось сначала увидеться с тобой.

Шон вопросительно поднимает брови. Я наконец улавливаю намек и киваю на скамейку рядом с собой, приглашая его сесть, – хотя в глубине души вовсе не считаю это удачной мыслью. Когда он так близко… Нельзя же усадить бывшую наркоманку рядом с подносом наркоты и ожидать, что она не поддастся искушению.

Возможно, Шон это понимает, потому что устраивается на дальнем конце скамейки. Нас по-прежнему разделяет несколько шагов.

Я чувствую, как мое лицо заливает краска.

– Прости, – лепечу я. – Я должна была позвонить тебе. Это для… моей программы лечения. Мне предписано извиниться перед всеми, кого я обидела.

Его ответ – негромкий, печальный смешок.

– Ты? Ты никого не обидела. Это другие причиняли боль тебе.

– Именно. Врачи мне уже объяснили, что это – всего лишь мое оправдание, мой дурацкий повод хреново вести себя по отношению к окружающим и не испытывать за это вины.

– Я и сам не выставил себя ангелочком, – возражает Шон.

– Ты мне жизнь спас. Дважды.

– Ты сама себя спасла. А я только… оказался поблизости. Мне давно следовало сообразить, что происходит. Следовало позвонить, предупредить тебя. Всего этого могло бы и не случиться.

– И тогда мы, вероятно, ни за что не сумели бы его поймать, – говорю я. Месяцы прошли, а говорить об этом все так же больно. Каждое слово отзывается болью – в голове, в спине, в руке. В каждом ребре, сломанном подонком Шоу.

Шон вздыхает.

– Не знаю, как тебя благодарить. Ты даже понятия не имеешь.

– Тогда и не надо, – говорю я. И думаю о серьезном лице Оливии, о слезах в глазах Жаклин, когда мы с дочерью наконец поговорили. – Не благодари меня. Не хочу признания никаких заслуг. Ни в этом, ни в чем другом.

– Гляжу, ты вернула себе свою жизнь, – замечает он.

– О да, – хмуро соглашаюсь я. – Ту еще жизнь. По сути, мне все придется начинать с нуля.

– Многие убили бы за такой шанс.

Я встаю со скамейки. И, опустив взгляд на свои руки, со стыдом осознаю: мои запястья не прикрыты ни длинными рукавами, ни платками, ни браслетами. Я не ношу их вот уже несколько недель. И до сих пор, кажется, вообще не вспоминала об этих уродливых шрамах.

Конечно, они на месте – розовые рубцы толщиной в дюйм, обегающие мои запястья. Мой пожизненный сувенир на память о Томе Шоу, заодно с рваным шрамом в форме звезды на левой лопатке, сколотым зубом, ребрами, которые принимаются ныть к дождю, то есть практически постоянно…

Ну и достаточно. Что толку? У всех нас есть свои шрамы, даже если снаружи их и не разглядишь.

Когда я поднимаю глаза, Шон разглядывает мои запястья. И, смутившись, принимается буравить взглядом собственные кроссовки.

– Теперь ты снова сменишь имя? Опять будешь Эллой Сантос?

Я пожимаю плечами.

– Еще не решила. Но, если честно, к Лэйн я уже привыкла.

Молчание затягивается. Я слушаю, как он дышит, словно этот звук может как‑то подсказать, о чем думает Шон, что он чувствует.

– Ты… ты в порядке? – наконец спрашивает он. – Может, нужна помощь? Тебя ведь скоро выставят за ворота. Есть куда пойти?

– Да, – быстро отвечаю я. – Жаклин, она все для меня устроила. До тех пор пока я буду в этом нуждаться. Пока опять не встану на ноги.

Некоторое время Шон молчит.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Это хорошо.

– Больше не нужно за меня переживать, – улыбаюсь я.

Моя очередь проявить великодушие. Моя очередь отпустить его. Шон больше не должен меня спасать. Начиная с этого момента я сама займусь своим спасением.

– Я всегда буду переживать за тебя, – возражает он.

– Правда? – удивляюсь я, и мой голос внезапно набирает хрипотцу. – Тогда тебе стоило бы хоть раз навестить меня.

– Я и навещал. Первые полторы недели, пока ты лежала без сознания, я приходил каждый день и проводил с тобой по нескольку часов.

Мое сердце сжимается. Боль не позволяет стоять спокойно. Мне хочется согнуться в две погибели и разрыдаться. Между прочим, это даже больнее, чем огнестрельное ранение.

– Никто мне не рассказал… – шепчу я.

– А ты спрашивала?

Нет. Просто сделала свои выводы из всего того, что между нами произошло. Потому что я вечно думаю о людях самое плохое.

– И потом, я каждый день звонил Жаклин. Она все еще с трудом меня терпит, но проявила участие. Сообщала мне все новости. Ты начала вставать, твоя рука снова шевелится. Ты сама вышла в этот садик, на своих ногах. Тебя перевели в другое крыло. Я ничего не упустил.

– Ты мог бы просто прийти.

– Я не считал… Не думал, что для тебя это станет благом. Хотел дать тебе возможность жить своей жизнью.

– Так почему же сейчас?..

Улыбка Шона полна грусти.

– Я хотел попросить у тебя прощения.

– Ты? За что? Ты не сделал ничего плохого.

– Да нет, кое-что сделал. И ты это знаешь. У тебя есть полное право возненавидеть меня.

Вздох вырывается сквозь стиснутые зубы, и я думаю, что все‑таки могу разреветься.

– Я не ненавижу тебя. Никогда бы не смогла…

– Я жизнь тебе сломал.

– Ты спас ее. И я сейчас не про Шоу говорю, не про шоссе десятилетней давности.

– Значит ли это, что ты меня прощаешь?

– Конечно, я тебя прощаю. – Слова набираются на кончике моего языка, как кровь в глубине ножевой раны, и их уже не остановить. – Ты был моим единственным лучом света. Долгие годы.

– Теперь у тебя появятся и новые лучи. Множество лучей.

– Дай‑то бог.

– Обязательно появятся. Я обещаю.

На этот раз я твердо уверена, что это – не пустые слова утешения. Шон совершенно серьезен.

Он идет прочь, и я на удивление спокойно гляжу ему вслед. Уже собираясь свернуть за угол и пропасть из виду, он оборачивается и коротко взмахивает рукой. Я машу в ответ. Меня слепит солнце, и я не могу четко разглядеть лицо Шона, но знаю: он улыбается.

Спасибо, что ты появился в моей жизни. Теперь я могу начать заново. Я свободна.

Легко мне не будет, но, опять же: ничто стоящее никогда не достается без труда. Я оказалась в незнакомом мире и начинаю новую жизнь сразу во множестве смыслов. Теперь у меня новая семья, люди, которым я небезразлична, – и это больше, чем я могла бы надеяться. Ну, уже кое-что. Хотя есть и вещи, с которыми, даже не сомневайтесь, я еще долго буду бороться. Вероятно, до конца своей жизни. Некоторые шрамы просто так не рассасываются.

И все же, прямо здесь и прямо сейчас, в этот самый момент…

Я сияю.