Ночью ко мне является одна из девочек со снимков из папки, с большими карими глазами и жеребячьими коленками. На вид ей лет четырнадцать, и грудь у нее маленькая, не расцветшая толком, вроде моей собственной, а живот – плоская равнина меж выступающими вершинами тазовых костей. Я хочу спросить, как она оказалась на снимке, который попал в мой ноутбук, но не владею голосом. В прямом смысле: мне вообще нечем говорить, поскольку физического тела у меня нет – смотрю вниз и не вижу ни своих рук, ни всего остального. Я бесплотна. Легкое дуновение ветерка – и я исчезну.

Мне хочется знать, кому она улыбалась. Кто стоял по ту сторону камеры. И посадят ли его когда‑нибудь в тюрьму, как он того и заслуживает.

Этот мир набит людьми, которые думают, что я тоже этого заслуживаю.

За первой девочкой приходят и другие – самые разные, бесконечный парад: тощие конечности, гладкая кожа. Лица некоторых девочек попадались мне на листовках о пропавших детях, виденных мною за последние десять лет. Иногда я присматриваюсь и узнаю в них себя: родинка здесь, шрамик там. Иногда подозреваю, что они могли натянуть на себя кожу Оливии, но боюсь приглядеться – что, если так и есть?

Как бы я тогда посмотрела ей в глаза?

Какая‑то часть меня неутомимо строит всякие гипотезы. Наверное, какие‑то верны. Может, я сама все это устроила, а после начисто забыла – стерла из памяти, как день своего похищения? Накачала себе все эти фотки в дурацком приступе ночного бреда? Будто в горячке, я роюсь в закоулках памяти, которая давно пришла в негодность от таблеток, пьянства и других способов, которыми я пыталась смыть, вычистить свое существование. Скажем, ноутбук: а вдруг я сама забрала его из квартиры? Неужели действительно в какой‑то момент вручила его Сладкому?..

Может, я окончательно тронулась умом? Мне давно ясно, что это – дело решенное, лишь вопрос времени. Я тянусь ко всем этим девочкам, которые призраками толпятся вокруг. Умоляю рассказать все как есть, – но, подобно мне самой, они безмолвны. На каком‑то глубинном уровне я знаю, что голоса были у них отняты, навсегда остались за затвором той фотокамеры.

Лязганье ключа в замке выдергивает меня из некрепкого сна, и я сажусь, отталкиваясь от узкой койки. Дико болит спина, а щека совсем одеревенела.

Появляются незнакомый полицейский и та женщина, которую я видела в комнате для допросов. Костюм на ней уже другой, так что, судя по всему, наступил новый день. Сколько времени прошло? Как долго я валялась в отключке?

За этими двумя входит Шон, и мое сердце, несмотря ни на что, пускается вскачь.

Женщина начинает говорить, но я не могу разобрать ни словечка, будто за ночь успела позабыть родной язык.

– Чего вы ждете? – спрашивает Шон. Мне требуется еще несколько секунд, чтобы понять, чего он хочет. Ясно лишь одно: меня отпускают.

Я встаю на нетвердые ноги и пошатываюсь, когда он протягивает мне мою куртку, аккуратно свернутую и сложенную. Не помню, когда видела ее в последний раз и где оставила: у Сладкого, в гостинице? Куртка тяжела как камень и тянет меня к полу. Шон стоит рядом, но не пытается поддержать меня – смотрит, как я приваливаюсь к стене.

– Что… – Голос подчиняется мне только с третьей попытки.

– Кто‑то внес за вас залог, – сухо сообщает он. Должно быть, в моем взгляде ясно читается вопрос, потому что Шон добавляет: – Анонимно.

– Фотографии, – выдыхаю я. – Мне нужно знать только одно: была ли на них Оливия? И пока я не узнаю ответ, никуда не пойду.

– Мы не смогли определить, изображена на каких‑то из них Оливия или нет. Тем не менее вы по-прежнему обвиняетесь в хранении детской порнографии. Не говоря уже о наркотических субстанциях.

Как раз в тот момент, когда я, все так же шатаясь, направляюсь к двери под пристальными взглядами женщины и полицейского, Шон склоняет голову и подается ближе. Его шепот шелестит рядом с моим ухом:

– Он где‑то рядом. Будь осторожна.

Я едва успеваю осмыслить слова, как он уходит. А потом я оказываюсь на улице – слегка растерянная и ослепленная светом угасающего дня… или это утро? Не определить, пока рыжий солнечный диск не сдвинется вверх или вниз. Мне следует поскорее убраться отсюда, пока полицейские не передумали – или пока тот, кто внес за меня огромный залог, не решил забрать его обратно. И все‑таки я медлю. Натягиваю куртку, и ее потертая кожа знакомым весом оседает на моих плечах, заключая в объятия привычного запаха. Я обшариваю карманы, надеясь найти пачку сигарет, – да вот же она, и зажигалка рядом, – и за подкладкой кармана, в самом низу нащупываю увесистый предмет продолговатой формы.

В полном недоумении я просовываю руку сквозь подкладку, разрывая шов шире. Нет, только не здесь! Пускаюсь бежать – сперва трусцой, а затем и в полную силу, как в спринтерском забеге. Порывистый ветер выдувает пот с моих волос. Только в нескольких кварталах от участка, когда бежать больше нет сил, я разрешаю себе остановиться и вытащить из кармана руку.

И смотрю на свой нож – он в точности такой же, каким я видела его в последний раз. Лезвие вылетает без звука, стоит мне только тряхнуть рукоятью, оно блестящее и острое. Перед тем как убрать его, я даже замечаю слегка искаженное отражение своего правого глаза в окружении теней.

«Он вернул мне нож», – мелькает в глубине моего сознания. Это должно означать, что Шон по-прежнему мне верит, иначе зачем бы ему это делать? Не без внутренней дрожи я повторяю про себя слова, которые он мне прошептал: будь осторожна.

Главное, ему известно, что я не виновата.

Именно этого мне недоставало. Можно выдохнуть.

Вот только деваться теперь некуда. На старую квартиру? И речи быть не может, даже если владелец еще не выбросил все мои вещи на тротуар. Гостиниц с меня хватит. А знакомые, готовые меня терпеть, кончились. Оттолкнула всех до последнего. Даже то, что соединяло меня с Шоном, сколь бы короткой и смазанной ни оказалась наша связь, – хотя моим парнем он с самого начала не был и быть не мог, – я все равно как‑то умудрилась испортить. Не сумела хоть как‑то помочь вернуть Оливию. Остается только надеяться, что я не усугубила ситуацию, нанеся непоправимый вред поискам. Впереди меня ждет суд, и эту дату мне не отодвинуть. Сомнений никаких: независимо от того, сумеет ли Шон как‑то разобраться в истории моего ноутбука, меня наверняка надолго запрут в тесной камере без окон.

Все, что мне остается, – это продолжать идти. Я едва соображаю, где нахожусь, но точно знаю, куда направляюсь. Шла к этому всю свою жизнь. Удивительно только, каким долгим оказалось мое путешествие.

* * *

Через воды озера Юнион перекинут мост с красивым названием «Аврора». Над перилами во всю длину укреплено проволочное ограждение, но оно никогда никого не останавливало, не остановит и меня. Все, что требуется, – перелезть и разжать пальцы. Дальше гравитация справится сама.

Ума не приложу, сколько времени понадобится, чтобы доплестись до моста, – да и наплевать, хоть вся ночь. Идет дождь – но, опять же, когда в этом городе не шел гребаный дождь? – и я, дрожа, закрываю подбородок отворотами воротника куртки.

Умереть мне было суждено еще давно, но мой похититель по какой‑то неведомой причине не довел дело до логического конца, и в этой загадке мне уже никогда не разобраться. Пришло время самостоятельно завершить начатое. Бредя по пустынному шоссе, я достаю мобильник и включаю его. Всего одна «палочка» заряда. Надо бы позвонить Шону и сказать, как я сожалею обо всей этой белиберде. Скорее всего, на звонок он не ответит, да я и сама не вижу, с чего бы. Вот только позже, узнав новости, он снова почувствует себя виноватым.

Хотя, если меня не станет, возможно, у Шона гора свалится с плеч. Ему больше не придется думать обо мне, волноваться из-за меня или терзать себя проблемами, разобраться с которыми он не в силах. Буду только рада оказать ему услугу, ведь я все‑таки многим ему обязана.

Я прячу мобильник и продолжаю свой путь. Дождь понемногу пропитывает одежду, и та, тяжелая и холодная, липнет к коже, высасывая жизненную энергию. Ботинки превратились в кандалы, и с каждым шагом они делаются все тяжелее.

Мобильник в моем кармане взрывается звонком, заставляя меня подскочить от неожиданности. Сердце сразу оживает и с бешеной энергией принимается биться о хрупкие прутья своей клетки. Я так сильно хочу, чтобы это оказался Шон, что при виде незнакомого номера на дисплее чуть не швыряю телефон в лужу. Звонок переведен на голосовую почту, и я с облегчением вздыхаю, но мобильник тут же принимается верещать снова.

Боже, да что им от меня нужно?

Я подношу телефон к уху, намереваясь объявить любому, кто бы ни оказался на линии: просто забейте и забудьте, все уже кончено, пожалуйста, не звоните сюда больше.

Но на другом конце едва звучит сдавленный, приглушенный женский голос:

– Лэйни?

– Кто это? – морщусь я. Голос знаком, но я не могу разобрать его принадлежность сквозь помехи и шелест дождя.

– Лэйни… – раздается вздох. – Слава небесам, я до тебя дозвонилась! Это Жаклин.

– Привет, – на автомате говорю я. – Вообще‑то, сейчас не самое подходящее время…

– Мне известно, что случилось. И рада, что тебя отпустили.

Я молчу, моргая от бьющего по лицу дождя.

– Я знаю, тебе сейчас негде остановиться, и поэтому подберу тебя.

– Пожалуй, вам не стоит… – осторожно говорю я. Не может же Жаклин не знать, почему меня арестовали. Что меня всерьез подозревают в похищении ее дочери.

– Мы остановились в нашем летнем домике, чтобы скрыться от репортеров. Туда я тебя и отвезу, только скажи, где ты сейчас.

Я качаю головой и лишь чуть погодя вспоминаю, что ей этого не видно.

– Нет.

– Не сбрасывай!

Меня настораживают тревога и спешка в ее голосе, они слышны даже сквозь дождь и помехи на линии.

– На самом деле вам это не нужно, – задыхаясь, возражаю я. Не могу заставить себя сказать Жаклин правду.

– Нет, нам нужно. Мне нужно. Я хочу, чтобы ты приехала сюда, и поскорее. Пожалуйста… – Вздох. – Дело в Оливии.

Я так резко останавливаюсь, что чуть не спотыкаюсь о свои же промокшие подогнутые брючины.

– А что с ней?

– Я должна кое-что тебе рассказать.

– Тогда скажите прямо сейчас.

– По телефону нежелательно.

– Вы… вы звонили Шону? Я хотела сказать, детективу Ортису.

Трудно произносить его имя. Слоги застревают в горле.

– Мы пытаемся с ним связаться. В участке заявили, что он недоступен, личный телефон не отвечает. Не знаю, что делать… – Похоже, Жаклин вот-вот расплачется. – Ты можешь просто сказать мне, где находишься? Пожалуйста!

Сквозь шум дождя я слышу ее прерывистое дыхание. Пока не передумала, сообщаю, где меня найти, и вешаю трубку.

* * *

Машина съезжает к обочине, мигая тормозными огнями. Это белый «бумер» Жаклин; подбежав, я останавливаюсь в сомнении при виде мужского силуэта за рулем.

Том Шоу опускает окно.

– Садись. Давай быстрее.

– А где Жаклин?

Его взгляд мрачнеет.

– Она недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы вести машину. Прошу, залезай, пока ты еще не умерла, подхватив воспаление легких под этим ливнем.

А что, отличный выход! С неохотой я открываю пассажирскую дверцу и забираюсь внутрь. Мутная дождевая вода, капающая с моей куртки, лужицей собирается на сиденье.

– Вот и хорошо. С твоей стороны было бы невежливо отказаться от приглашения, ведь это я внес за тебя залог.

Я теряю дар речи от изумления, а он жмет на газ и под плотной завесой дождя возвращается на шоссе.

От границы города до летней резиденции семейства Шоу ехать не больше часа. Деревья по сторонам шоссе все выше, а оно само – все пустыннее. Том Шоу молчит, и так даже лучше: я понятия не имею, как с ним общаться. Не знаю даже, с чего начать.

– Жаклин уверена, что ты ни при чем, – говорит он, съезжая с шоссе на узкую улицу, потом мы поворачиваем раз и другой. Выписываем странные зигзаги в лесной чаще. То тут, то там за деревьями мелькают роскошные дома. В это время года они стоят пустые и темные.

«А ты сам как думаешь?» – хочется спросить мне.

– Вся эта история тяжело на ней сказалась, – сообщает Том Шоу, развивая тему. – Если Жаклин начинает терять голову, не мне ее винить.

Вот он уже и ответил.

– А сами вы и правда считаете, что я на такое способна?

Он лишь пожимает плечами, и это дико меня бесит.

Последний отрезок нашего пути самый длинный, это засыпанная гравием грунтовая дорога, которая плавно виляет между деревьями. В конце ее из хвойных зарослей выплывает дом – одна из современных построек с полностью стеклянным фасадом. Внутри горит единственная лампа, тусклой звездочкой мерцающая сквозь ветви.

– Знаешь, этот дом я построил для Оливии, – признается Том, и его голос дрожит, когда он произносит ее имя. – Вскоре после того, как мы ее удочерили. Я подумывал о доме у озера, но Джеки была против: вбила себе в голову, будто Оливия может утонуть. – Он качает головой, горько улыбаясь. – Смех, да и только…

Я потрясенно молчу.

– Все ради нее, только чтобы у нее было все самое лучшее. Ты хоть знаешь, каково это – любить кого‑то? Любить по-настоящему, а не только на словах?

Мы вылезаем из машины, и Том направляется к дому, не оглядываясь через плечо убедиться, иду ли я следом. Дождь поутих, и тишина стоит оглушительная. Я вдруг понимаю, что еще никогда не покидала город. Никогда в жизни не попадала в настолько тихое место. Ни тебе гула машин, ни далекого воя сирен. Здесь настолько тихо, что жуть берет. Только наши шаги и шепоток дождя…

– Когда нет облаков, на небе видны все звезды сразу, – гордо докладывает Том, отпирая входную дверь. Я следую за ним внутрь. – Сейчас я жалею, что мы никогда по-настоящему не жили здесь. Оливия терпеть не могла этот дом: говорила, слишком скучно. Всего денек-другой, и ей всякий раз было невтерпеж вернуться в город.

Я опять пытаюсь что‑то сказать, но Том обрывает меня:

– Ох уж эти нынешние дети, верно? Даешь им все, а они только просят добавки…

Он включает свет, и помещение наполняется теплым сиянием. Это прекрасный дом с большой открытой гостиной; за арочным дверным проемом открывается длинный холл с винтовой лестницей, ведущей на второй этаж. Все отделано полированным деревом теплых тонов, как, в общем, и следовало ожидать. Пахнет пылью и немного сыростью; дом долго стоял необитаемым.

– Жаклин… – наконец начинаю я. Мой голос отдается зловещим эхо. – По телефону она говорила, что должна мне что‑то рассказать. Вроде это касается Оливии.

Том опускает голову. Трет глаза и сжимает пальцами переносицу, а у меня замирает сердце.

– Да нечего рассказывать. К сожалению, никаких подвижек. Просто Джеки знала, что это должно тебя убедить, если прочие резоны окажутся тщетны.

Плохое предчувствие, которое уже давно свербит в моей груди, вновь дает о себе знать.

– С ней все в порядке?

– Да не совсем… – признается Том Шоу, устремляя на меня тяжелый взгляд. – Видишь ли, в прошлом у нее бывали эмоциональные проблемы. Большую часть времени состояние казалось стабильным, но потом, после пропажи Оливии, все быстро пошло на спад. И ей вновь пришлось начать принимать медикаменты.

– Медикаменты? – едва могу выдавить я, думая об элегантной, ухоженной, миниатюрной женщине, которая обнимала меня так, словно я была ее собственной дочерью. Какая‑то бессмыслица.

– У нее случаются серьезные приступы. Но мне хочется, чтобы это не бросалось в глаза. Вокруг нас и так полно журналистов, а если об этом станет известно, можешь себе представить шумиху. Стервятники…

Я тупо хлопаю глазами, все еще ничего не понимая.

– Они запросто дошли бы до того, чтобы обвинить ее в похищении собственной дочери, – продолжает Том, не просто обращаясь ко мне, а расстреливая словами в упор. – Заклеймили бы сумасшедшей. Обозвали бы токсикоманкой. В общем, я буду крайне признателен, если ты сможешь удержать то, что сейчас услышала, при себе, хорошо?

Я как‑то в толк не возьму, чего он от меня ожидает. Как, по его мнению, я могу поступить с этими ценными сведениями? Продать какому‑нибудь папарацци?

– Я знаю, вы стали близки.

Вряд ли это можно назвать сближением. Всего однажды Жаклин заезжала за мной, когда мне больше некому было позвонить.

– Не особо, – с сомнением говорю я.

– Очень жаль. Могу только представить, как тебе тяжело сейчас, даже если сбросить со счетов проблемы моей жены.

Меня снова пробирает дрожь. Заметив это, Том испускает долгий вздох.

– Уф-ф, совсем ведь из головы вылетело! Я тут болтаю без умолку, а ты мерзнешь. Давай я принесу тебе, во что переодеться.

Пока Том провожает меня до ванной, я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. По дороге замечаю, что и в этом доме со стен все снято. Бедняжка Жаклин…

Закрыв дверь и убедившись, что задвижка повернута, я вытираю волосы полотенцем и переодеваюсь в огромный пушистый халат из гардероба Жаклин.

Выжав носки, оставляю их на краю ванны, рядом с отвратительной, подтекающей грудой из джинсов и свитшота, а после втискиваю босые ноги в холодные, влажные кожаные ботинки. Достав из карманов размокшей куртки телефон и нож, я рассовываю их по голенищам, плотно прижав к ноге.

Снаружи меня ждет Том Шоу с бокалом в каждой руке, наполовину полным ароматной янтарной жидкости.

– Я решил, тебе не помешает согреться.

Одного только запаха достаточно, чтобы отогреть мои сжавшиеся, задубевшие внутренности, но я качаю головой:

– Нет, не нужно. Спасибо.

– Ты – отнюдь не трезвенница, как мне известно. И мы оба заслуживаем пропустить по глоточку.

Улыбка на лице Тома чуть перетянута. Он не любит, когда ему говорят «нет». Внезапно я со всей остротой осознаю тот факт, что на мне – только халат его жены, а под ним я совершенно голая, не считая трусов.

Он заливает в себя приличное количество янтарной жидкости. Я делаю крошечный глоток, но и он прожигает нутро, заставляя фыркнуть.

– Так чем она больна? – вырывается у меня. – Жаклин.

Этот вопрос, кажется, ненадолго ставит Тома в тупик, но затем он берет себя в руки.

– Я же только что рассказал. Ты уж с ней, пожалуйста, поосторожней…

– А что значат эти «приступы»? Вы не вдавались в подробности.

– Не обижайся, но мне неловко обсуждать их с тобой.

– Если ей плохо, я могла бы посидеть с ней немного, пообщаться, – предлагаю я. – Не буду ей надоедать, просто хочу убедиться, что с ней все в порядке.

– Джеки приняла свои таблетки и теперь спит.

– Вы накачали ее лекарствами… – Это не вопрос. – Так вы привыкли решать все проблемы, я угадала? Если кто‑то ведет себя не так, как вам хочется, дайте ему таблетку – и дело с концом.

– Честно говоря, твое мнение меня мало интересует, – холодно цедит Том.

– Тогда зачем вы вообще привезли меня сюда? Просто отправьте обратно, высадите где‑нибудь на обочине.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд с непроницаемым, не поддающимся прочтению лицом. После сокрушенно качает головой.

– Ладно, – говорит Том Шоу. – Будь по-твоему. Если уж ты настаиваешь, я позволю тебе ее увидеть, но учти: Жаклин наконец‑то сумела уснуть, так что постарайся зря ее не беспокоить.

Я следую за ним к двери в самом конце холла.

– Знаешь, о чем я жалею? – вдруг спрашивает Том, приоткрывая эту дверь. За его плечом я вижу одну только темноту. – Жалею, что втянул тебя во все это с самого начала. Понадеялся, что ты сможешь хоть как‑то продвинуть вперед мои поиски дочери. Но все, что ты сделала, – это сломала мне отношения с женой.

Я с трудом сдерживаю язвительные слова, пляшущие на кончике языка.

– И знаешь, о чем я еще жалею? О том, что вообще удочерял ее. Глупо было надеяться, что из Оливии вырастет что‑то путное. Я имею в виду, только посмотрите на ее мать!

– Ах ты… – Мои кулаки сжимаются сами, без команды. В запале я начинаю что‑то говорить, но в этот момент Том распахивает дверь, открывая зияющую за нею пасть тьмы, и бочком обходит вокруг меня. Прежде чем я успеваю сообразить, что он задумал, следует толчок в спину, – причем достаточно солидный, чтобы сбить меня с ног. Темнота устремляется навстречу, и я лечу в пустоту, пока мое свободное падение не прерывает твердая на ощупь лестница. Боль пронзает руку, плечо, ребра, но мой крик захлебывается еще в горле. Я, кажется, целую вечность качусь кубарем, стуча об острые края ступеней бедром, боком, головой, – пока наконец не распластываюсь на полу.

Перед глазами плавают пятна, но я все равно пытаюсь приподняться, уперев в пол обе руки. Все тело болит, а в ушах нарастает звон, затапливая все прочие звуки. Когда мои глаза начинают привыкать к темноте, я различаю еще одну фигуру, в немом ужасе скрючившуюся у стены. Когда я пытаюсь заговорить или закричать, голос меня не слушается; губы немеют, а за ними и все остальное.

Где‑то в вышине над моей головой грохочут громовые раскаты, которые делаются все ближе, и я зажмуриваю глаза. Вслед за этим мои бедные пострадавшие ребра трещат под новым мощным ударом, который выбивает из моих легких остатки воздуха. Боль слепящим лучом взлетает по хребту, чтобы расцвести где‑то между ушами. Горькая желчь только что выпитого алкоголя поднимается в горле, обжигая все на своем пути, и выплескивается изо рта и носа. Все горит, глаза слезятся, а меня все рвет и рвет, пока желудок не сжимается, окончательно опустев. Как только я успеваю отплеваться, очередной удар в ребра отправляет меня в полет и укладывает на бок. Мое обоняние оскорблено кислым запахом рвоты.

Сквозь весь этот ад я слышу, как Том Шоу громогласно продолжает вещать, где‑то далеко вверху.

– Довольно этих игр! Время развязать язык. Говори сейчас же, где ты ее спрятала? Где ты спрятала мою дочь, мелкая дешевка?

И вот тогда я наконец‑то узнаю этот голос.