Когда я просыпаюсь, мой разум спокоен и тих, его целиком наполняет качающаяся будто на волне, мягко пульсирующая боль. В горле пересохло, и каждый вдох требует усилий: вдох, выдох, снова вдох…

Меня окутывает мягкая, как бархат, тьма. По мере того как глаза понемногу приспосабливаются, я постепенно начинаю различать окружающую обстановку. И ощущаю резкий укол паники: судя по всему, лежу я на больничной койке, а ровные гудки на грани слуха – это работа монитора сердечного ритма.

Я пытаюсь приподняться на локте, но слышу странный звон. Звук отдается в костях, и все мое естество заполняет нехорошее предчувствие, схожее с ощущением от свободного падения в бездну. Тяжесть на запястье до боли знакома, эти впившиеся в тонкую кожу моего шрама металлические зубы, и я заранее знаю, что увижу, когда опущу взгляд на правую руку. Наручник тускло отблескивает, надежно приковав мое запястье к металлическому бортику на краю больничной койки. Охваченная ужасом, я дергаю и тяну руку – лязг, лязг.

На периферии зрения что‑то шевелится. Я в панике поднимаю глаза, и меня захлестывает облегчение: со стула в другом конце комнаты поднимается Шон.

«Он может это прекратить», – взывает тоненький голосок в глубинах моего сознания. Шон запросто снимет эти кандалы, стоит только попросить. Он не сможет отказать, зная все обо мне и о том, каково мне в этих оковах. Он все поймет и снимет наручники. Я буду умолять на коленях, если понадобится.

После являются воспоминания, грозящие затопить меня жидкой грязью по самую макушку. Замызганная квартирка Сладкого, пакетик с коксом, толченые таблетки – три, или четыре, или бог весть сколько, которые я там вынюхала.

Во рту горький привкус. Я вспоминаю и все остальное.

Мою грудь в бешеном темпе заполняют жгучий стыд и ненависть к себе; кажется, грудная клетка вот-вот лопнет, а ребра – сломаются, как сухие прутья. Все это оборачивается уродливыми слезами, рыданиями, которые сотрясают все мое нутро. Я зажмуриваюсь, лишь бы не видеть выражение на лице Шона.

Не знаю, как долго продолжается мой плач. Поражает, что я вообще могу лить слезы, ведь в моем теле осталось так мало влаги. И все это время я с болью осознаю, что он стоит совсем рядом, но не двигается и не говорит. Я всей душой желаю, чтобы он протянул ладонь и коснулся меня, взял за руку, убрал волосы со лба.

Впрочем… Если Шон не хочет прикасаться ко мне, кого в том винить…

– Мне так жаль, – задыхаясь, хриплю я. – Так жаль! Я не хотела, чтобы все так получилось.

Едва успев произнести эти слова, я начинаю их ненавидеть. Они звучат так звеняще пусто, и все же я, кажется, просто не в состоянии остановиться.

– Я согласна на лечение. Я пойду в клинику, я сделаю все, что ты захочешь. Только…

– Лэйн… – тихо роняет Шон. В его голосе – ни злости, ни отвращения, ни неприязни. И от этого даже хуже… хотя хуже уже вроде бы некуда.

– Ты только сними с меня эти штуки. – Наручники еще раз слабо звякают о металлический прут бортика. – Пожалуйста!

– А ты вообще без понятия, что происходит, так?

Уже не могу остановиться: лицо перекошено, как у младенца, только слезы больше не льются. Меня сотрясают сухие всхлипы, похожие то ли на икоту, то ли на позывы к рвоте, что не так уж далеко от истины: меня и правда в любую секунду может вырвать.

– У тебя была передозировка. Крупно повезло: твой дилер не оказался полным отморозком, и у него хватило совести вызвать скорую, а не вышвыривать тебя на улицу.

Я приподнимаюсь с подушки, пытаюсь вытянуть руки из оков.

– Шон…

– Пожалуйста, прекрати. Только хуже делаешь.

Дверь открывается, и входят еще трое. Под потолком вспыхивает режущий глаза свет, и обретя вновь способность что‑то видеть, я обнаруживаю поблизости двоих в полицейской форме. Рядом с ними медсестра – она с тревогой переводит взгляд с них на меня и обратно.

– В чем дело‑то?

– Поверить не могу, – бурчит Шон. Не мне, не этой парочке в форме, но на самом деле и не себе тоже. – Просто не верится, что я доверял тебе.

Еще парочка секунд общего молчания – и те же слова он услышал бы от меня.

Двое полицейских подступают ближе, обходя меня с обеих сторон. Я физически ощущаю, как уменьшаюсь в объеме, съеживаясь в своем больничном халате точь-в‑точь Алиса, готовая упасть в кроличью нору.

– Шон, что тут происходит?

– Шутки в сторону, постарайся держать свой рот на замке. Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. И будет использовано.

Один из пары полицейских начинает говорить, но все слова, кровоточа, сливаются в одну багровую реку. Он сыпет бессмысленными специальными терминами, и я не могу ничего разобрать, кроме отдельных слов, которым удается пронзить забивший мою голову туман. «Вы арестованы. Хранение… распространение… причастность к исчезновению Оливии Шоу…»

Этого не может быть.

Наверное, я все еще сплю. В коме или что‑то такое, а вся эта сцена – игры моего дрыхнущего мертвецким сном разума, как в кино. Боже, как мне нужны мои таблетки. Такие вот мысли теснятся в голове, заставляя испытывать более чем странное желание захихикать. Я ведь смогу проснуться в любой момент, верно? Они ведь не могут нести подобную чушь с такими серьезными лицами. Сама идея безумна. «Причастность к исчезновению…»

Шон выкладывает к изножью моей койки стопу аккуратно сложенных шмоток.

Самое время проснуться.

Не проронив больше ни слова, не оглянувшись, Шон выходит за дверь, оставляя меня наедине с двумя другими полицейскими. Мой взгляд растерянно скользит по их лицам в поисках ответа, хоть какой‑то эмоции, но их там нет: оба стоят, как мраморные статуи. Когда я пытаюсь встретиться взглядом с медсестрой, та отводит глаза в сторону.

Все они считают меня кем‑то…

Они считают, что я виновна.

Эти слова заезженной пластинкой гремят в моей голове, пока они ведут меня по коридору к крытой стоянке, где ждет машина. Поездка отнимает всего несколько минут, и мы подъезжаем к участку. Кто‑то из полицейских бесцеремонно натягивает капюшон моего свитшота мне на лицо, – лишь спустя несколько секунд, когда в прикрытых глазах начинают взрываться фотовспышки, я понимаю зачем. Они тащат меня к двери сквозь гвалт кричащих на все лады голосов, но все, что я вижу, – это мыски своих ботинок: левый, правый, левый, правый.

Потом наступает тишина.

* * *

Вентиляция в комнате для допросов выкручена на полную; тут довольно холодно и пахнет равной смесью чистого и спертого воздуха. Мне так и не удалось перестать всхлипывать. Солоноватые подтеки на лице затвердели, подсыхая, и я чувствую их каждый раз, когда моргаю.

Я сижу здесь одна. И не знаю, что делать. Как поступают в таких случаях герои телесериалов? Требуют адвоката или типа того. Мне ни за что не оплатить услуги защитника. Хотя мне пока и вопросов‑то никаких не задавали. Вообще, никто мне даже и слова не сказал.

В конце концов дверь открывается, и входит Шон. Я едва могу его узнать, ведь в нем все изменилось – и выражение лица, и манеры. Вслед за ним входит женщина в официальном костюме темно-синего цвета, с темными же волосами и с морщинками вокруг глаз – она чем‑то напоминает мне металлическую версию фарфоровой Жаклин, гораздо суровее и жестче нее. Войдя, женщина представляется: сержант-детектив такая‑то, – но мой взгляд все равно прикован к Шону, и только к нему.

Я чувствую себя в точности так же, как и десять лет назад. Меня бросают из одной камеры в другую, где люди с тем же осуждением в глазах задают мне вопросы, ответов на которые у меня просто нет.

Шон усаживается, а женщина остается стоять. Некоторое время он просто смотрит на меня, а затем выкладывает на стол что‑то плоское и серебристое, подталкивает ко мне – и предмет замирает на полпути между нами, исполненный немого укора.

Мой разум все еще бьется над этой головоломкой, когда Шон наконец задает свой первый вопрос.

– Это принадлежит вам, Лэйни?

Ноутбук. Краденый ноутбук, вынесенный ворами из моей квартиры. Что‑то в этой комнате маловато воздуху.

– Я не обязана отвечать, – говорю я. По крайней мере, такой вывод кажется мне обоснованным после всех попыток проанализировать происходящее. Шон поворачивается к женщине в темно-синем; та отвечает ему долгим взглядом, но потом кивает и оставляет нас наедине.

– Здесь только мы, Лэйни. Если ты хочешь, чтобы я тебе помог, ты скажешь мне правду. Твой компьютер?

– Мне нужен адвокат, – хрипло выдаю я.

Шон бьет по столу обеими ладонями.

– Наглости тебе не занимать.

– Я знаю свои права. – Кажется, я сейчас снова заплачу. Во всем полицейском участке он первый, кто решился посмотреть мне в глаза. Как он может так поступать со мной? Сейчас? После…

После того как я самолично уничтожила то единственно хорошее, что подарила мне жизнь. Мне даже не сосчитать, сколькими способами я подвела Шона.

– Он принадлежит тебе или нет? Я тут вовсю пытаюсь помочь. Ты же знаешь, что пытаюсь. Проклятье.

– Как… Где ты его взял?

– Не так уж важно, где я его взял. Ответь на вопрос, иначе я ничего не смогу для тебя сделать.

В отчаянии, я качаю головой.

– Я не сделала ничего плохого.

Ложь. На самом деле, я давно потеряла счет своим промахам; чего стоят только дурацкая выходка на полицейском брифинге и нелепый конфликт с Хасинтой… Все, что я делала, лишь усугубляло ситуацию, но, бог мне свидетель, я не этого добивалась. Я лишь пыталась помочь.

Шон делает глубокий вдох и достает папку, которую бросает на стол, в компанию к ноутбуку.

– Вот. Посмотри, что мы нашли на твоем жестком диске, – неестественно, через силу смеется он. – Только ты и сама уже догадалась, не так ли?

Я беру папку кончиками пальцев и приоткрываю обложку.

Ощущение, будто легкие полны воды и я тону без надежды на спасение. С первого взгляда мне все становится ясно.

Со сдавленным вздохом я таращусь на фотки в папке. Зернистые принтерные распечатки, но и этого более чем достаточно: все это девочки, голые девочки. Некоторые выглядят юными, некоторые – очень юными.

– Там больше сотни папок, – с периферии моего сознания доносится голос Шона. – И все они полны фотографий.

Нет нужды ничего объяснять. То, что мой ноутбук всплывет, было лишь вопросом времени: тот, кто вломился в мою квартиру, нашел именно то, что искал. Он расставил идеальную ловушку, но все остальное я сделала сама. Вела себя глупо и безответственно, упрямо отказываясь довериться людям, которые пытались помочь, – в общем, как и всегда. Я с самого начала выставила себя виновной.

Сыграла на руку своему похитителю. Опять.

– Это не мое, – говорю я. Будто это заявление может иметь хоть какой‑то смысл. Что еще я могла бы сказать в любом случае? Разве не это без устали твердят все виновные? И я уверена, что Шон уже слышал оправдания и пооригинальней.

– Среди них есть фотографии, – стальным тоном продолжает он, – на которых, возможно, изображена Оливия Шоу.

Не думала, что Шон сможет огорошить меня еще сильнее, но это открытие бьет все рекорды. Кажется, меня сейчас все‑таки вырвет.

– Мы все еще пытаемся это выяснить. Так что, если хочешь в чем‑то мне признаться, сейчас – самое, черт возьми, подходящее время.

– Это не мое, – упрямо повторяю я.

Но люди скажут, что так и есть. Я сама много раз читала о подобных случаях: жертвы насилия со временем сами превращаются в насильников, замыкая проклятый круг. А я с самого начала, это уж точно, повела себя не как любой здравомыслящий человек.

– Твой дилер… настаивал, что этим ноутбуком ты расплатилась с ним за очередную дозу.

– Это неправда. – Ну разумеется, неправда. Печальная истина состоит в том, что у меня не было вообще ничего, и я решила расплатиться натурой. Мне еще никогда не хотелось умереть так сильно, как теперь.

– Он также сказал, ты намекала ему, что хочешь свалить из города.

– Нет. Ничего подобного я не говорила. Я только…

– Это твой ноутбук?

– Да, он мой, – признаюсь я сквозь ком, застрявший поперек горла. – Но фотографии – не мои.

Шон потирает виски – такой до боли знакомый жест.

– Я все это время поддерживал тебя, – произносит он до странности ровным голосом. – Всегда был на твоей стороне. Тупая ты стерва.

Слова больше не причиняют боли, и я встречаю их, не моргая. Все, чего мне сейчас хочется, – это открыть Шону всю правду. По крайней мере, всю, какую я только знаю, какую только помню.

– Подожди. Мою квартиру ограбили. Пару недель назад. Стащили у меня ноутбук и еще какое‑то барахло… – с трудом, с запинкой на каждом слове выпаливаю я. – Это сделал Сладкий, больше некому. Он уже знал, а ведь я ему не говорила. Я…

Даже продолжая заикаться, я уже не так уверена. А что именно я ему рассказывала? Не могу вспомнить. Весь вчерашний день прошел в качке на волнах наркоты, оставив в памяти куда больше непроницаемо-черных провалов, чем достойных доверия фактов.

– И ты не стала вызывать полицию, потому что?..

– Да потому что без толку! – повышаю я дрожащий голос. – Все равно никто бы и пальцем не шевельнул. В моем районе каждый день взламывают чьи‑то двери. И я не настолько белая или богатая, чтобы кому‑то было до этого дело.

– Тебе следовало поделиться хотя бы со мной. Почему не рассказала?

Мне много чем следовало бы с ним поделиться. Помню, как набрала его номер, как мне ответил чей‑то женский голос – голос Вэлери, теперь мне это известно. Идиотка. Ну почему я передумала?

Когда я рассказываю о звонке Шону, в его глазах появляется грусть.

– Хоть кто‑то сможет это подтвердить? Ты кому‑нибудь еще рассказывала?

– Наталье. Своей подруге, у которой ночевала.

– Та стриптизерша…

– Барменша.

– Как скажешь. Я уже пытался с ней связаться, но выяснилось, ее уже дня три никто не видел. Она не явилась на работу без предупреждения, ее телефон настроен на прием голосовой почты. Никто понятия не имеет, где она сейчас.

Я вздрагиваю под пристальным взглядом Шона.

– А ты, случайно, не знаешь?

У меня есть своя догадка, очень хорошая догадка, и опять во всем виновата я – и больше никто. Какой сюрприз.

– Я больше не смогу тебе помогать. Сама понимаешь.

Это я понимаю. Неясным остается другое: как Шону вообще могло прийти в голову делать что‑то ради меня? Но слова словно сами по себе слетают с моих губ:

– Ты должен мне верить. Кто‑то взял мой ноутбук и набил его всеми этими… картинками. – Я кошусь на папку, но она расплывается от слез, застящих мне глаза. – Ты же не мог в самом деле решить, будто я…

– Что я решил, не имеет значения.

– Но ты же мне веришь? – практически умоляю я Шона.

– Убедить судью тебе поверить – вот задача.

Я опускаю лоб на руки. Наручники тихо звякают, будто лишний раз напоминая, что мои шрамы ничем не скрыты.

– И теперь ты меня ненавидишь?

– Нет. Никакой ненависти. Мне тебя просто жаль.

Я больше ни слова не могу произнести, как ни стараюсь.

– Мне жаль, что ты позволила ему победить. Своему похитителю. Очень жаль, что позволила ему перемолоть тебя и превратить в это.

Борясь с головокружением, я выпрямляюсь на своем стуле.

– Ошибаешься. Я не позволила ему победить. И ни во что не превратилась! Мне было десять лет, черт тебя подери! И не смей намекать, будто я…

Слезы наконец хлынули, потекли по щекам. Я зажмуриваюсь в тщетной попытке заткнуть течь.

Шон вновь начинает говорить. Он рассказывает мне, что скоро мне будет назначен залог, но сначала нужно найти толкового общественного защитника, и то да се. Его голос плывет, слова звучат все более мутно. Как бы я ни пыталась сфокусироваться, ничего не выходит. Лицо Шона тоже словно размывается – знакомые черты теряют привычную четкость, и очень скоро я уже не понимаю, на кого смотрю.

Все вокруг меркнет. Что‑то происходит, но мое знание об окружающем мире крайне поверхностно – как сюжет в телешоу, которое я смотрю лишь вполглаза. Сознание гаснет по мере того, как я все глубже проваливаюсь внутрь себя, позволяя глазам остекленеть, а коже – обратиться твердой, но хрупкой скорлупой.

У меня больше нет сил с этим бороться.