Я хорошо умею сидеть совершенно неподвижно, с пустым и безобидным выражением на лице, как послушная маленькая пациентка после лоботомии, в то же самое время заходясь в истошном крике – внутри головы. У меня было полно времени, чтобы довести это искусство до совершенства.

Но здесь, в этом гостиничном номере, никто не помешал бы мне орать в полный голос, пока не посинею, – стоит только захотеть. Все вокруг можно пинать, ломать и бить вдребезги: кто‑то другой наведет потом порядок, кто‑то другой оплатит счета. Но вместо этого я сижу на кровати со скомканной на коленях простыней и мелко дрожу. Крик в моей голове длится, кажется, часами.

Где‑то ближе к утру я встаю и начинаю бродить из угла в угол, пока жизнь не возвращается в мои руки-ноги, а вместе с ней – понимание, и боль, и все остальное, от чего мне всегда удавалось отгородиться, что держалось за пределами моей безопасной, уютной таблеточной скорлупы.

Я мчусь в ванную, чтобы проверить и убедиться, сбрасываю на пол все свои тюбики с косметикой. Все исчезло. Все, до последней таблеточки. Черт, да у меня даже аспирина не осталось.

Стены гостиничного номера смыкаются вокруг меня, грозя раздавить. Я больше ни минуты не могу здесь оставаться. Просто не могу. Я тут с ума сойду.

Я роюсь во всех карманах, в рюкзаке, – но там лишь несколько долларовых купюр и кредитка, привязанная к пустому банковскому счету.

Руки трясутся, когда я достаю телефон. Еще больше времени требуется, чтобы набрать номер Сладкого.

Он берет трубку на третьем гудке.

– Принцесса?

– Привет, – стыдно признать, но я делаюсь ватной от облегчения, когда слышу его голос. Мышцы так сильно дергаются, что мобильник едва не выскальзывает из влажных от пота ладоней.

– Чем я могу помочь сегодня?

– Я… Мне нужна огромная услуга, – Я пытаюсь придать голосу сладостное благозвучие, но, похоже, напрочь забыла, как это делается. – Можешь одолжить немного «Окси»? На следующей неделе получу зарплату и расплачусь. Я никогда тебя не подводила, и ты знаешь, где меня найти, так что…

Сладкий молчит, секунды тикают, и мои надежды быстро угасают. Сердце сковано ужасом. Меня опять прошибает пот, и я рада, что по телефонной линии этого не определить.

– Послушай, да ты же в числе моих лучших клиентов. Конечно, я все устрою. Как отказать в такой малости самой Лэйн, мать ее, Морено?

– Спасибо, – воздух со свистом покидает мои легкие. – Ты мог бы подъехать? Ну типа поскорее?

Типа пятнадцать минут назад.

– Эй, знаешь, теперь я больше не занимаюсь гостиницами. Был тут один эпизод, едва ноги успел унести… В общем, сделаем иначе. Тащи свою задницу сюда, и все будет в шоколаде.

Отели – лучший источник его дохода, так что Сладкий нагло врет, и я догадываюсь почему, но это меня не останавливает. От точки, где я нахожусь, до той дыры, где живет Сладкий, езды на три четверти часа, так что бензина в баке должно хватить…

– Хорошо.

– Одно условие, слышишь? Приходи одна. Никаких друзей, никаких добросердечных знакомых.

– Само собой. Ты же меня знаешь. Стала бы я тебя закладывать по наркоте?

– Ха-ха. Уморительно смешно. Поторопись, принцесса, я не буду ждать целый день.

Переодеваюсь, будто в тумане. Армейские штаны на пару размеров шире, футболка и свитшот, которому по-хорошему пора бы в стирку, но другого у меня сейчас нет. Я зашнуровываю ботинки и прячу телефон за голенище правого.

На улице первый по-настоящему теплый день весны, и солнце бьет в упор с безупречно голубого неба. В кои‑то веки Сиэтл решил перестать радовать нас дождями, умеет же он выбрать нужный момент.

Мне жарко в свитшоте, и спина покрывается испариной. Закрывая глаза от солнца, я вытираю лоб манжетой рукава. Пара постояльцев гостиницы, с которыми я пересекаюсь, странно косятся на меня и спешат отойти – не напоказ, но вполне сознательно. С брезгливостью.

Вот кем я стала: неприкасаемой. Забавно, но эта мысль уже не особо и колется.

Сладкий живет в квартирке на самом верху загаженной трущобной многоэтажки. Я торопливо одолеваю лестничные пролеты, сопя и отдуваясь, пока не начинает казаться, что вот-вот грохнусь в обморок. До нужной двери доползаю с бушующим в легких пожаром и со звоном в ушах.

Колочу в дверь обоими кулаками. Сладкий что‑то не торопится открыть, и я проникаюсь уверенностью, что этот ублюдок уже забыл обо мне и удрал куда‑то заключать более выгодную сделку. Этот облом я спешу выместить на двери – пинаю ее, царапаю, пытаюсь выбить плечом, но через пару минут изнутри доносится шарканье чьих‑то шагов.

– Это я! – во все горло кричу я.

– Я так и понял. Чего ты творишь? Всех соседей мне хочешь перебудить?

– Уже почти полдень, Сладкий. Нормальные люди давно на работе.

– Да ну? – Мне слышно, как он смеется за дверью. – С каких это пор ты заделалась долбаным пресс-секретарем партии «нормальных»?

– Просто открой дверь!

В моем голосе звучит отчаяние. Сладкий наверняка его слышит, потому что еще две или три мучительные минуты проводит, переминаясь с ноги на ногу, скребясь и вздыхая. Наконец, один за другим дверные замки щелкают, а цепочка с лязгом съезжает в сторону. К тайне своей частной жизни Сладкий относится весьма серьезно. Даже для наркоторговца.

Дверь приоткрывается, и он выглядывает наружу. Похоже, только что проснулся. На Сладком нет ничего, кроме застиранных семейных трусов, которые когда‑то, вероятно, были белыми, – просто класс, я и без этого зрелища как‑нибудь прожила бы. На его голове тем не менее красуется неизменная бейсболка.

– Запрыгивай, – радушно приглашает Сладкий, сдвигаясь в сторону. Я проскальзываю сквозь неширокую щель между ним и косяком двери, изо всех сил норовя не задеть обоих. С великим трудом, но мне это удается, несмотря на все старания Сладкого подставить бедро.

Я бывала здесь, пожалуй, всего однажды. Гадючник похуже, чем мне помнилось, – или, возможно, мои ожидания подросли после пребывания в том шикарном отеле. Ага, точняк. Сладкий обитает в лофте с корявыми швами на месте снесенных стен, где воняет застарелым табаком и травкой, точно в гигантской пепельнице. Главный предмет мебели – разложенный сейчас диван с кучей наваленных сверху мятых простыней. Всюду валяются шмотки и пустые контейнеры из-под еды навынос. Вообще говоря, обстановочка тут не сильно лучше, чем в руинах моего старого дома.

Значит, вот как живет парень, который хвастает тем, что заколачивает по пять штук в неделю. Интересно, куда он их девает?

– Ну, давай, – хлопает в ладоши Сладкий, а затем закидывает руки за голову, без стыда выставляя на мое обозрение волосатые подмышки. – Выкладывай. Что там за душераздирающая история?

– Никаких историй. Черная полоса затянулась, и только. Я надеялась, что ты мне поможешь, да и сам внакладе не останешься.

– Хорош заливать, Лэйн.

Я обрываю свой монолог. Сладкий упирает ладони в бедра; тускнеющая татуировка проглядывает сквозь редкую поросль на его груди.

– Я тут поболтал с Домом с пару дней тому. В клубе тебя не видели вот уже больше недели, так что он просил, если мы встретимся, передать привет: твоя задница уволена.

Как такая возможность могла не прийти в мою голову? Я сжимаю кулаки под защитой длинных рукавов. Нужно срочно выдумать что‑то, какую‑то хитрую ложь, которая убедит Сладкого выложить таблетки, ведь в спешке я ничего не успела заготовить.

– Слушай, я уже все просек. Ты на мели, тебе хреново. Позарез надо чем‑то закинуться, и ты хочешь, чтобы я поделился своим добром. Так?

– Что‑то вроде.

Улыбочка Сладкого расползается в стороны.

– И ты реально думаешь, красивые глазки того стоят, девонька?

Вместо ответа я стягиваю через голову свой свитшот. Под ним у меня только футболка, лифчика не имеется. Я с опозданием вспоминаю, что на мне также нет ничего, что прикрыло бы шрамы, и замечаю, как нервный взгляд Сладкого гарцует по моим запястьям.

– Давай лучше так. Тебе жутко хотелось трахнуть меня с того самого дня, как мы впервые встретились. И ты считаешь, я не в том положении, чтобы упираться, но у меня все‑таки есть свои высокие стандарты, так что другого шанса у тебя уже не будет. Что скажешь? Бери или проваливай, другого не дано.

Сладкий глотает, и кончик его языка проворно выскакивает из расщелины между бледных губ, чтобы нервно обвести верхнюю и вновь скрыться. Точно угорь в мусорной куче на речном дне.

– Пошли, – с притворным вздохом роняет он. На ватных ногах я подступаю ближе к раскладному дивану. Сладкий садится, скрипя пружинами, и хлопает ладонью по уголку простыни рядом с собой. Я следую его примеру.

Но тянется он не ко мне, а к тумбочке.

– Устроим с тобой небольшую вечеринку, – объявляет он, извлекая пару таблеток незнакомого мне вида и растирая их на крышке тумбочки, орудуя донышком пустого стакана. – Особый случай и все такое…

Сперва он сам тянет дорожку, – вероятно, показывая, что не пытается меня вырубить, – а затем жестом приглашает сделать то же самое. Я так и не поняла, что это за таблетки, но они чертовски хороши. Тугой узел в самом центре моей груди начинает ослабевать, развязываясь, а голова делается легче – во всех смыслах. Прикрыв глаза, я упиваюсь наслаждением. Диван скрипит и шатается, когда Сладкий поднимается с него:

– Выпьешь?

Должно быть, мое молчание он принимает за согласие: я слышу, как он куда‑то уходит, а когда возвращается, открываю глаза. Сладкий протягивает мне стакан и ждет, чтобы я взяла его.

– Во как. Тебе, значит, зашло… – Ухмыляясь, он поднимает свой стакан, и мы чокаемся. Пойло крепкое, и я осушаю его одним глотком. – Притормози. Мы никуда не торопимся.

Не хочу притормаживать. Мне требуется посторонняя помощь, чтобы пройти через это, хотя с каждой секундой «это» делается все более аморфным, теряя четкие границы. Из серьезного, мучительного испытания «это» превращается в едва различимую метку на моем мысленном радаре.

Я склоняюсь вдохнуть еще одну дорожку, и, похоже, не могу снова выпрямиться. Поэтому я разрешаю себе отдохнуть, уткнувшись лицом во влажные простыни. Сладкий вытягивается рядышком.

– Значит, у вас там не склеилось, я правильно понял?

Забавно, как его голос звучит то громче, то тише.

– Что не склеилось?

– Да твоя интрижка с этим новым парнем. Сомневаюсь, чтобы он не возражал, что ты гостишь у меня, удолбавшись до беспамятства… – Сладкий косо смотрит на меня, ожидая реакции. – Или он не в курсе?

Узел в моей груди снова затягивается, и я понимаю, что он никуда и не исчезал. Я просто временно перестала его замечать.

– Не было у меня никакого парня. Я же тебе говорила.

Сладкий весело фыркает.

– Не психуй, просто прикалываюсь. Я все знаю, и меня все устраивает. Кто без греха… Кто я такой, чтобы кого‑то осуждать, верно?

– Ты о чем вообще?

Когда с губ Сладкого слетает имя Оливии Шоу, я начинаю тонуть в черной смоле, и от принятой наркоты мне ни разу не легче. Кажется, меня сейчас вырвет: выпитый глоток уже жжется в глубине горла, просясь наружу.

– Откуда ты…

– Я порой смотрю новости и умею пользоваться «Гуглом». – Он садится, качая головой. – А тебе, кажется, не помешает малость взбодриться.

Я оцепенело наблюдаю, как Сладкий достает прямо из воздуха маленький пакетик с кокаином, макает в него кончик ногтя, сует в ноздрю. Протягивает пакетик и мне, но я мотаю головой.

– Ты, того и гляди, вырубишься. Нюхни скорей.

Чего-чего, а кокаина мне сейчас точно не нужно. Так я Сладкому и говорю. Пожав плечами, он лезет в тумбочку за еще одной загадочной таблеткой и размалывает ее в мелкий порошок.

С этого момента все вокруг начинает плавать в густом тумане, а время отсчитывается короткими вспышками ясности, за которыми туман сгущается даже сильнее прежнего. Когда я более-менее прихожу в себя, в комнате уже темно, а по телеэкрану скользят персонажи черно-красного фильма ужасов: много-много бутафорской крови, тщательно отшлифованные звукоинженерами вопли. Совсем не похоже на реальность, – заключаю я. Настоящие ужасы ведут себя тихо.

– Что-что?

Сладкий наваливается на меня, обдавая горячим дыханием с сильным запахом «Джека Дэниелса» [21]. А я и забыла о его присутствии.

– Я ничего не говорила. Отвали.

Он игриво шлепает меня по заду, и я вдруг понимаю, что осталась в одних трусах. Растерявшись на миг, ударяюсь было в панику, но сразу успокаиваюсь, когда Сладкий дает мне глотнуть из своего стакана. Прямо герой-любовник.

Когда я всплываю на поверхность в очередной раз, телевизор уже выключен: на пустом экране пляшут призраки наших отражений. Я осознаю вдруг, что меня трахают сзади, ощущаю влажные шлепки чужой плоти. Если партнера не видно, процесс не так и плох. Вообще, я мало что чувствую, но ощущение наполненности само по себе довольно приятное. Я даже не замечаю, когда Сладкий, с содроганием кончив, валится рядом со мной и, ухватив за загривок, прижимает к себе, покрывая влажными поцелуями. На моих губах остается вкус его пота и выпивки, но я не отстраняюсь.

– Я вроде как догадывался, что в постели ты просто огонь, – признается Сладкий. Ему никак не удается перевести дыхание. Заливший глаза пот он смахивает уголком простыни. – Но, черт возьми… Обязательно как‑нибудь повторим.

– «Как‑нибудь» уже не настанет, – говорю я. Забавно: даже не чувствую, как шевелятся мои губы. – Это был первый и последний раз. С завтрашнего дня я начинаю новую жизнь.

– Вот это новость! Ты разбиваешь мне сердце.

– Отличная причина кайфовать, пока мы еще можем.

Сладкий громко, пронзительно смеется; звук походит на скрип ногтей по стеклу, и моя кожа покрывается мурашками – несмотря на то, что здесь жарко как в аду и мой пот еще не остыл. Я забираюсь на Сладкого, сажусь верхом на его тощие бедра и пытаюсь заправить внутрь все еще вялый член. Сладкий пока не готов: он спихивает меня на влажные простыни и переворачивает лицом вниз.

– Значит, новая жизнь? – хмыкает он. – Ты действительно этого хочешь? Может, тебе нужно где‑то зависнуть на это время? Видишь ли, я пока свободен, а при таком раскладе тебе даже не придется платить за жилье…

Он раздвигает мои ноги коленом, но его равнодушная эрекция не держится дольше пары толчков.

– Тут у меня совсем не дворец, и, ясное дело, этой берлоге не повредила бы толика женского внимания… – Сладкий тихо смеется над собой, пытаясь вернуть члену твердость. – И здесь вполне безопасно, со всеми этими замками. Сюда не так легко вломиться, не то что в твою старую квартиру. Я даже подумывал установить охранную систему, и…

Он умолкает, фыркнув с досады. Головка его члена тычется мне в бедро.

Меня словно с головой окунули в ледяную воду. Инстинктивно я сжимаю ноги в тот самый момент, когда ему удается навести снаряд на цель, и приподнимаюсь с дивана.

– Что ты сейчас сказал?

– В твою квартиру ведь кто‑то залез, верно? Тебе же поэтому и пришлось оттуда свалить…

Я мельком замечаю растерянность на его лице, прежде чем Сладкий снова опрокидывает меня на живот. Затхлый запах его простыней бьет в нос сильнее прежнего.

– Об этом я тебе не рассказывала, – бормочу я, еле ворочая непослушным языком. – И это не попадало в выпуски новостей. Или в Интернет… Тогда как?

– Кто‑то в клубе шепнул мне. Расслабься, детка, все в ажуре. Ты ведь хочешь этого, еще раз?

Да, я хочу еще раз, и Сладкий рад стараться. Он прав, все опять в ажуре, и контуры моего тела начинают мягкое, незаметное растворение. Та последняя фраза сильно меня задела, и чем активнее я пытаюсь с ней бороться, тем сильнее она сжимает меня, – прямо как китайская ловушка для пальцев. Когда же я отрываю лицо от простыней, Сладкого рядом нет, а где‑то неподалеку шумит душ. Я ведь только на мгновение прикрыла глаза, правда?

Не могу сейчас об этом думать. Я ни о чем не могу думать.

Мне нужна пустота, темная и безмолвная.

Я вообще ничего не хочу.