Настает утро, и Шона уже нет. Единственное напоминание о ночи – его запах, бережно сохраненный отдающими отбеливателем гостиничными простынями, да номер, который я скопировала себе в мобильный.

Я пытаюсь убедить себя, что Шон не заметил, как я заглядывала в его телефон, а спал себе и спал. Интуиция настаивает на обратном.

Сам он ни разу не звонил, а я не могу заставить себя набрать его номер.

Комнату я не покидаю. Или кровать, раз на то пошло. Только сбегала в аптеку за снотворным, которое горит как спички: месячный запас вылетает за неделю. Как только действие подходит к концу, я заглатываю еще таблетку и опять дрейфую в сером тумане.

Надежная штука. Отдохнувшей себя не чувствуешь – ощущение такое, будто очнулась от комы, – но, по крайней мере, таблетки обеспечивают возможность сразу вновь погрузиться в сон. А в коме не бывает сновидений.

Я знаю, что мне нужно выбраться из этой комнаты. Вернуться в квартиру. Найти новую работу или хотя бы умолять Дома восстановить меня на старой.

Возможно, что для этого придется у него отсосать. Кто‑то из девушек-коллег упоминал при мне, что у него там целых три пирсинга. Интересно даже, сколько «Оксикодона» мне потребуется, чтобы совладать с такой задачей.

Пожалуй, к лучшему, что я уже неделю не притрагивалась к этим пилюлям. В понедельник у меня медосмотр и встреча с психиатром, а прямо сейчас я не могу себе позволить провалить тест «пописай в стаканчик», хотя… Нет, не могу. Но оказаться запертой в камере с матрасами вместо стен больше не кажется такой уж плохой идеей.

Утром ответственного дня я даже не позволяю себе закинуться «Аддераллом» и, чтобы привести себя в норму, вынуждена довольствоваться отвратным кофе из капельной кофеварки в гостиничном номере. Меня мучают мысли о лимонадах-энергетиках из торгового автомата в холле внизу, но надо экономить. До чего же жалкая картина!

Кофе я глотаю, стараясь не чувствовать вкус. Надеюсь, эта жертва поможет мне продержаться на ногах во время теста и часовой беседы с доктором Роуленд.

К тому времени как я сажусь в машину и покидаю парковку, эта надежда почти успевает растаять.

Больница – приземистое здание, едва заметное на фоне плоско-серого пейзажа, особенно в такой дождливый денек, какой выдался сегодня. Или, говоря откровенно, какой выдается в Сиэтле триста раз в году. Если не присматриваться к указателям, ничего не стоит пропустить единственный съезд с трассы посреди этой глуши и оказаться в каком‑нибудь всеми покинутом промышленном районе.

Снаружи кажется, что в здании вообще нет окон, но они есть, только все до единого обращены во внутренний двор, такой же серый, как и всё здесь. По периметру двора расставлены деревца в горшках, но они постоянно гибнут. То ли света не хватает, то ли слишком много негативных эмоций, то ли еще что. Двор устроен так, чтобы все пациенты могли видеть дневной свет, но окна нижних этажей забраны решетками. Лишь бы не выбрались наружу.

Я поднимаюсь на второй этаж, где угрюмая медсестра сует мне пластиковый контейнер и отправляет в туалет. В спину мне втыкается взгляд, способный прожечь дыру, но здесь это нормальное явление.

Раньше она еще и сама наблюдала за тем, как я наполняю стакан, ведь с наркоманки станется притащить с собой пузырек чужой мочи. Но теперь они даже не парятся.

Хотелось бы сказать, что мне это и в голову не приходило, но что‑то засевшее глубоко внутри меня корчится от ужаса при одной мысли огорчить доктора Роуленд. Скорее всего, какие‑то остатки детского инстинкта, ведь она напоминает «материнскую фигуру» больше всех, кого я когда‑либо знала. Готова я это признать или нет, но какая‑то часть меня с нетерпением ждет каждой встречи с доктором Роуленд, и поэтому я продолжаю устраивать себе «чистую неделю» перед своим появлением здесь. Уж с этим‑то я могу справиться… пока что.

Именно эту часть неизменного ритуала, проводимого с промежутками в два месяца, я особенно не выношу: пластиковый стаканчик и обшарпанную туалетную кабинку, где разит убийственной смесью хлорки и мочи. Унизительное заполнение медицинской анкеты с вопросами о том, гоняла ли я по вене или занималась ли незащищенным сексом в течение последних «икс» недель. Поросячьи глазки под сдвинутыми бровями медсестры, которая наблюдает за мной с лицом, на котором написано: «Не жалуйся, ты сама виновата».

Порой мне хочется устроить скандал. Швырнуть ей в лицо этот чертов стаканчик заодно с бланком стандартных вопросов. Объявить, что это не я сотворила это с собой, не сама себя похитила и сломала пополам. Ей наверняка невдомек, да и плевать хотелось.

Потом я поднимаюсь еще выше, на третий этаж. Здесь больше не встретишь здоровенных красных табличек с надписью: «Проносить алкоголь или наркотические вещества строго воспрещено», не увидишь подписанных медсестрами графиков раздачи «Метадона» [17]. На стенах висят репродукции. В углах – горшки с растениями. Поникшие, с желтизной по краям листьев, и тем не менее.

Постучав в дверь кабинета, я вхожу. Доктор Роуленд встает, приветствуя меня, и без всякой брезгливости пожимает мне руку – словно и не боится, что я одним лишь взглядом способна заразить ее какой‑нибудь смертельной болячкой наркоманов и шлюх. Деловым жестом она приглашает меня занять кресло напротив своего стола, и оно натужно скрипит, когда я опускаюсь в него.

Доктор Элиза Роуленд – невысокая и пухленькая женщина со светло-коричневой кожей и массой локонов, собранных в неизменный пучок на затылке. Поверх обычной одежды она носит белый халат, как того и требует заведение, но питает пристрастие к брошкам – они всегда новые и обязательно изображают какое‑то усеянное фальшивыми драгоценностями насекомое. Большой рубиновый паук, бабочка всех цветов радуги, божья коровка, пчела… Сегодня – странное отклонение: крошечная птица-синешейка в россыпи блестящих стразов.

– Лэйни… – говорит доктор, занимая свое место за столом и раскрывая папку, где лежит распечатка с результатами только что сданного мною анализа. Я внимательно слежу за выражением ее лица в поисках мельчайших перемен в изгибе бровей или уголков губ – хоть чего‑то, что выдало бы несоответствие реальности ее ожиданиям. Но лицо моего мозгоправа не поддается чтению. Она поднимает взгляд и захлопывает папку. – Как твои дела?

– Отлично. – Дела у меня всегда – лучше не бывает. Это ложь, как правило, и обычно доктор Роуленд спускает мне это с рук. Но сегодня она встречает это известие разочарованным вздохом, и я понимаю, что так просто не отделаюсь.

– Ты же знаешь, я всего лишь пытаюсь помочь, – говорит она. – Все это время. И я надеялась, что к этому моменту ты могла бы научиться хоть немного доверять мне.

Я выпрямляю спину, судорожно пытаясь сообразить, что и как она могла прознать. Вот же дерьмо. Сколько времени требуется, чтобы «Аддералл» полностью вышел из организма?

– Мне известно о недавних событиях, Лэйни. – В голосе доктора Роуленд нет ни угрозы, ни осуждения – вообще ничего. И это настораживает. Мой «внутренний ребенок» – то, что от него осталось, – в тревоге ищет нотки разочарования, но не находит даже и их.

К счастью, доктор немедленно переходит к сути.

– Мне звонил детектив Ортис, – поясняет она. При одном упоминании этого имени у меня все внутри сжимается, и я опасаюсь, что не смогла вовремя скрыть своей реакции.

К счастью для меня, доктор неверно истолковывает мое смятение.

– Я знаю, что ты оказалась замешана в дело с исчезновением Оливии Шоу.

Я выдыхаю и соглашаюсь, стараясь удержать на месте маску безразличия:

– Да. Но меня быстро вычеркнули. Из списка подозреваемых то есть…

Ее пытливый взгляд не отрывается от моего лица.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– А что я должна была подумать?

– Тебе не стало от этого хуже?

А как по-вашему?

– Заставило ли тебя это известие захотеть что‑то предпринять?

– Все есть в результатах анализа.

Мое замечание она попросту игнорирует.

– Я хочу знать, что ты почувствовала по этому поводу. А не то, как ты поступила.

Я пожимаю плечами.

– Тебя это никак не затронуло?

– Я совершенно ни при чем. Теперь она чья‑то чужая дочь, не моя.

Доктор Элиза – одна из тех немногих, кому мне неловко врать, но другой вариант сейчас немыслим.

– И все же то, что случилось с ней, имеет определенное сходство с тем, что произошло с тобой, – тихо говорит она. – От этого ты не сможешь легко отмахнуться.

– Мы не знаем, что с ней случилось, – возражаю я. – Никто не знает. Некоторые считают, что она сбежала.

– Но что думаешь ты?

– Даже не представляю.

– Это вызвало какие‑то воспоминания? Плохие сны?

Я опять пожимаю плечами.

– «Золпидем» отлично помогает. Кстати, мне нужен новый рецепт. У меня уже кончаются таблетки. Пожалуй, на этот раз стоит выписать их побольше. Иногда я просыпаюсь среди ночи и не могу снова уснуть, пока не приму еще одну…

Я выпаливаю все это залпом, не делая пауз для вдоха.

– С этим мы разберемся через минутку. Когда мне звонил детектив Ортис, он попросил предоставить ему для изучения твое досье, но я ему, разумеется, отказала, чтобы оставить наше общение с тобой как с пациенткой врачебной тайной. У полиции не было ни ордера, ни реальных причин подозревать тебя.

В моей груди вспыхивает благодарность; ее жар оттенен чувством вины за все обманы, всю ложь, большую и маленькую, которую я несла все эти годы, за все умолчания, на которые доктор Роуленд закрывала глаза. За ее усилия, которые так и не принесли плодов.

– Спасибо вам, – сиплю я. – У них и правда не было причин для подозрений. Я даже не знала, что она… та самая девочка. Пока Ш… пока детектив Ортис не рассказал мне.

Я чувствую, как мое лицо густо краснеет, но если доктор что‑то заметила, то предпочла не заострять на этом внимание.

– Значит, ее судьба тебе безразлична? Судьба Оливии Шоу. Совсем?

– Абсолютно.

Врать так легко. Неужели мне никогда не надоест?

Она терпеливо ждет. Я впираю в нее пристальный взгляд в надежде заставить доктора Роуленд первой опустить глаза.

– Давайте, – взрываюсь я, проиграв эту дуэль. – Спросите теперь, не приходило ли мне в голову, что это тот же похититель. Еще как, на хрен, приходило, ясно? Но это не моя работа – выслеживать его. Может, вам стоило бы обратиться со своими претензиями в полицию Сиэтла, у которой есть дела и поважнее?

Я жду, чтобы доктор Роуленд отчитала меня в своем привычном стиле – с укоризной, но без осуждения. Но она продолжает смотреть мне прямо в глаза.

– Я знаю. Ужасная несправедливость. Им следовало бросить все силы на поиски преступника. И остановить его. Но по причинам, о которых мы обе хорошо знаем, этого не произошло.

– Я пыталась помочь, – сквозь зубы бубню я. Глаза горят и чешутся, мне сильно не хватает моих таблеток. – Пыталась. Я заново дала показания, но все, что помнила, уже рассказывала им еще тогда, в первый раз, и это ничего не изменило.

Доктор Роуленд ждет, пока я не приведу себя в порядок. На ее столе имеется пастельных оттенков коробочка с салфетками, но я не тянусь за ними. Предпочитаю обойтись без такого клише и вместо этого размазываю слезы по щекам тыльной стороной ладони.

– Я правда хочу вспомнить, – говорю я. – Хочу попытаться вспомнить. Вы можете помочь? Загипнотизировать меня или что‑то в этом роде?

Она склоняет голову с сочувственным выражением на лице.

– Боюсь, дело не в подавлении воспоминаний. Ты прекрасно помнишь. Но…

– Этого все же недостаточно, – заканчиваю я за нее. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Гипноз я уже пробовала, – с грустью сообщает доктор Роуленд. – Это не дало нам ничего нового. Ты представила довольно типичный профиль… Прости. Я не хотела принизить то, через что тебе пришлось пройти.

Я бормочу, что ничуть не обижена.

– Разве это не дало хоть каких‑то результатов?

Она вздыхает.

– Если не считать твое поразительно интенсивное чувство отвращения к… к своей беременности, никаких.

– «Поразительно»? – с силой выдыхаю я. – Что же в этом такого уж поразительного?

– В твоей ситуации побывало множество других девушек, и большинство называли появление ребенка единственным светлым лучиком. А некоторые – своим спасением.

Я скриплю зубами. Нарочно, что ли?

– Ты не считаешь, что могла бы стать хорошей матерью?

– К чему этот вопрос? Мне казалось, вы собирались мне помогать, а не наоборот.

– Значит, не считаешь…

Заставить себя открыть ей правду у меня никогда не выходило: на этот вопрос мне нечего ответить. Я не знала, просто-напросто не знала, ведь мне не дали и единого шанса выяснить, какой матерью я могла бы стать. Дочь у меня отняли, не дав даже посмотреть на нее. Думаю, мне удалось бы полюбить ее, даже простить, если бы мне только позволили хоть разок на нее взглянуть, – но я была под наркозом, далеко и глубоко. Они явились как воры и ушли прежде, чем я очнулась. К тому времени было уже слишком поздно возражать и слишком больно сомневаться в правильности такого решения. Никто, находясь в здравом уме, не стал бы спорить с тем, что так для нее будет лучше, для этой безымянной крошки. Я и не стала. Все, что мне было доступно, – это попытаться приглушить боль, забыть, выгнать прочь единственным известным мне способом.

– Очевидно, нет, – рычу я. – Следующий вопрос, пожалуйста!

– Как ты думаешь почему?

На это у меня тоже нет ответа – во всяком случае, правдивого.

– А мне кажется, это напрямую связано с твоим опытом общения с собственной матерью. Как до, так и после похищения.

Моя мать… Которая в хорошие дни покупала мне игрушки в магазине «всё за доллар», а в плохие – тащила из дома электроприборы, чтобы сплавить в ломбард. Моя мать, которую я только раз видела после того, как меня нашли, еще лежа в больнице, – потому что вскоре ее задницу опять усадили на тюремные нары. Что‑то связанное с наркотиками.

При воспоминании о нашей последней встрече уголок моего рта едет вверх, ничего не могу с этим поделать.

– Моя мать была дрянной дурой, не слезавшей с наркоты, – огрызаюсь я. «Яблочко от яблони…» – язвительным эхом отдается в моей голове.

– А что ты о ней помнишь? Из той, прежней жизни?

– Только то, что я вам только что сказала.

Доктор Элиза качает головой.

– Это меня тоже поразило. Ведь любой ребенок… А тогда ты еще была ребенком, Лэйни, что бы там кто ни говорил… Любой ребенок всегда будет звать маму. Какой бы ужасной она ни была.

Стоило бы сказать ей, что тот ребенок умер в агонии, с воплями корчась на полу того подвала. Но что‑то в ее словах заставляет меня слушать не перебивая.

– Но ты никогда не звала ее. Ни разу. Ни во сне, ни когда оставалась в одиночестве. Ты не спрашивала о ней. Как будто у тебя вообще никогда не было матери.

Это очень близко к правде, и доктору Элизе это тоже известно.

– Я не чудовище, – заявляю я, глядя ей прямо в глаза. – Даже если чудовищем была моя мать. Даже если у меня нет теплых материнских чувств к ребенку моего насильника.

– Я никогда не называла тебя чудовищем.

– Но считаете меня ненормальной. Вы только что так и сказали.

– Все мы справляемся с травмой по-своему. Наш разум хитер, он обязан убедиться, что все плохое заперто там, где оно не причинит нам вреда. Только это и позволяет нам продолжать функционировать.

– Если вы решили, что это я сама делю память… – Вскипевший гнев сковывает мне горло. Руки сами сжимаются в кулаки.

– Это не то, что я сказала.

Я неласково смотрю на доктора Роуленд, но та стоически выдерживает мой тяжелый взгляд. В глубине души мне стыдно за все те дерьмовые, грубые слова, которыми я когда‑либо поливала ее, за каждый раз, когда кидалась на нее, хотя она всего лишь пыталась помочь. Даже сейчас мне крупно не по себе.

Но я все равно ничего не могу с собой поделать.

– Кажется, время нашей встречи на исходе.

– Я могу продлить ее, если ты захочешь выговориться, – невозмутимо замечает доктор Элиза.

Я делаю вид, что не услышала.

– Как там насчет «Золпидема»?

– Может, настало время снизить дозировку? Тебе следует постараться засыпать естественным путем.

– Я не хочу естественных снов.

– А я не желаю прописывать новые порции снотворного кому‑то с твоей историей болезни.

Голос прямо стальной.

– Но…

– Ты могла бы попробовать натуральные средства. Могу выписать тебе рецепт на мелатонин…

Я рывком отодвигаю стул и вскакиваю на ноги.

– Мы закончили.

– Лэйни…

– Увидимся через два месяца, – натянув слащавую улыбочку, говорю я. Знаю, что у доктора Роуленд есть возможность снова запереть меня в психушке, но выражение ее лица подсказывает, что она так со мной не поступит. Потому что верит в меня – верит, что я в силах оставить все позади, жить нормальной жизнью и стать полноценным членом общества.

Глупо с ее стороны.

Я выметаюсь из ее кабинета, так и не попрощавшись.