Застыв перед дверью своего номера, я начинаю было что‑то бормотать, но Шон широким жестом приглашает меня внутрь, и я подчиняюсь.

– Я только что разговаривал с Жаклин. Она на тебя не сердится, хотя ее муж, конечно, вне себя. Вообще, мне даже не хочется повторять все то, что он на меня вывалил, это едва ли что‑то изменит. И уж точно никому не поможет.

– А ты…

– Что я?

– Ты на меня злишься?

Шон вздыхает.

– Лэйн…

– Пожалуйста, – торопливо бормочу я, – не надо. Что бы ты ни собирался сказать, не надо.

– И что, по-твоему, я собирался сказать?

– Много чего. Обычные фразы. Просто дай я попытаюсь все объяснить.

– А что тут объяснять?

– Насчет Хасинты, – говорю я, спотыкаясь о собственные слова. Мне ясно, что с каждой секундой терпение Шона все больше иссякает, а мне так много нужно ему рассказать! – Хасинта, которая сестра. Тетя Оливии…

Это определение заставляет меня как-то поежиться.

– Она не все рассказала. Я не знаю, в чем дело, но…

Шон качает головой.

– Позволь мне самому разобраться с Хасинтой, хорошо?

– Ты сейчас о чем? Тебе…

«Тебе что‑то известно?» – собиралась спросить я, но Шон перебивает:

– Я сейчас о том, что собирать головоломки и общаться со свидетелями – моя работа. И мне бывает гораздо проще разговорить человека, когда никто не пытается потихоньку подобраться к нему у меня за спиной, чтобы требовать с него объяснений.

Мне нужно присесть, но здесь кроме кровати садиться некуда, – поэтому я плюхаюсь на нее. Теперь Шон говорит, нависая надо мной, и мне это совсем не по вкусу.

– Я знаю, ты все это делаешь, потому что тебе не наплевать. И я не хотел этого говорить, но твои попытки устроить самосуд, или чем бы там они ни были, могут только навредить Оливии, а не помочь ей. Ты меня понимаешь?

Такое ощущение, будто меня двинули под дых каким‑то поленом. Я крепко зажмуриваюсь и поэтому, когда Шон усаживается рядом со мной, слышу только скрип пружин и колыхание матраса. Он сел не вплотную; нас разделяет приличное расстояние, фута в два. На слух точнее не определишь.

– Я ничего не хотела испортить, – говорю я. – Прости.

– Помнишь, когда я впервые привез тебя сюда, ты сказала, что ты – не плохой человек?

Неужели. Как только язык повернулся?

– Если ты больше в это не веришь, я тебя не виню.

– Мне кажется, ты сама в это не веришь. В этом‑то вся проблема.

Клубок боли, намотавшийся в моей груди, не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как Шон может так ясно видеть сквозь все мои слои, все мои защиты, прямо сквозь череп и закоулки мозговых извилин то, чего не видно мне? Как у него это получается? Он знает меня лучше, чем я сама…

– Моя жизнь закончилась в том подвале, Шон. А тело по какой‑то причине забыло умереть. И вот я мотаюсь туда-сюда, тело без души, жду не дождусь, пока кто‑нибудь не придет и не выдернет мою вилку из розетки.

Шон не отвечает. Вместо этого он протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Зря он так, ведь его прикосновение плавит меня изнутри.

– Не будь у тебя души, судьба Оливии тебя бы не обеспокоила. И ты не решилась бы помочь мне.

Разве не решилась бы? Действительно ли я сделала это ради Оливии – или моими действиями управляла эгоистичная, глубоко запрятанная надежда? Надежда найти ответы, нащупать настоящую причину, по которой я все еще жива? Или все это – только ради Шона? Потому что я готова выполнить любую его просьбу.

– Ты намного лучше, чем привыкла думать! Ты храбрая. И сильная. И у тебя доброе сердце.

– От этого мне не легче.

– Нельзя жить, не имея сердца.

– Кое-кому удается… – Моя улыбка остра, как бритва. Шону известно, кого именно я имею в виду.

– Это как раз те люди, кто на самом деле не живут. Они только думают, что живут, но ошибаются. Внутри они мертвы. И всякий раз, когда им удается внушить тебе подобные мысли, они празднуют победу. Не позволяй им.

Я гляжу в пол.

– А может, я просто жду, пока не стану одной из них? У меня внутри пустота, я постоянно ее чувствую. Я…

Чуть не рассказала Шону о таблетках, но вовремя успеваю себя одернуть.

– Неправда. Ты заслуживаешь хорошего. Лучшего… – Протянув руку, Шон отводит в сторону упрямый штопор прядки, которая вечно лезет мне в глаза. – Ты заслуживаешь всего самого прекрасного в этом мире.

Мы целуемся. В защиту Шона могу сказать, что завладела инициативой с самого начала. Первая потянулась к нему. Когда наши губы соприкасаются, у меня возникает ощущение прыжка с обрыва, но, когда он кладет руки мне на талию и отвечает на поцелуй, падение оборвано: я расправляю крылья и лечу.

И лишь отчасти отдаю себе отчет в том, что мои руки самопроизвольно избавляются от слоев одежды на Шоне: сначала в сторону летит модная куртка, затем мои пальцы, дрожа, расстегивают пуговицы на рубашке, начиная с воротника. Пожатием плеч я скидываю на пол собственную куртку. Спрятанные в ее карманах таблетки больше мне не нужны: минуту назад я была раздавлена и разбита, но теперь вернула себе сладостное забытье. Парю высоко над землей. Наверное, это единственное, что сейчас поддерживает меня на плаву, не дает рухнуть в жесткие объятия реальности и осознать происходящее. Только так мои руки и мои губы могут продолжать делать то, что делают, не задаваясь лишними вопросами.

Опускаясь на кровать под смятым покрывалом, я тяну Шона за собой и наконец стаскиваю с него рубашку, чтобы пустить свои ладони в странствие по его горячей коже, по выпуклым мышцам пресса и груди. Мои губы пробегают вдоль его ключицы, и я чувствую, как он вздрагивает под их легким касанием.

– Лэйн… – горячим шепотом мне на ушко. Приходится прикусить губу, чтобы сдержать стон, настолько сильно я его хочу. – Лэйн, пожалуйста…

Все, что пожелаешь. Я твоя. Всегда была твоей.

И тем нестерпимей ожог от продолжения:

– Нет… только не так. Не здесь. Лэйн, перестань.

Он отстраняется, и я с лету хлопаюсь назад в свое тело. Будто кто‑то щелкнул выключателем, обрывая пьянящий кайф; все, что мне остается, – это стыд, горечь и ощущение бездонной дымящейся дыры точно по центру груди.

Шон опускается передо мной на колени, лицо искажено душевными терзаниями.

– Нам не стоит этого делать.

– Но мне этого хочется, – упрямо говорю я, борясь со слезами, которые уже скапливаются в горле.

– Ты расстроена. У тебя был тяжелый день.

– По-твоему, я не в состоянии решать, чего я хочу, а чего – нет? Так, что ли?

– Этого я не говорил.

– Тогда, если ты меня не хочешь, просто скажи об этом. Только быстрее. Нет нужды с этим тянуть, жалея меня.

Он падает на матрас и трет глаза основаниями ладоней.

– Боже, ты так думаешь? Что я не хочу тебя? Думаешь, это единственная причина?

– А какие еще могут быть причины?

Терзаемая совестью, я дергаю вниз подол своего свитшота, разглаживаю на бедрах. Воспоминание о его руках все еще печет мне кожу.

– Их множество. Я гораздо старше, например. Разница в возрасте больше десяти лет, и тебя это не беспокоит?

– Ничуть. Я влюбилась в тебя, когда впервые увидела, а мне тогда было тринадцать.

Пожалуй, еще ничего такого же откровенного, такого честного никогда не слетало с моих губ. Зрелище того, как Шон вздрагивает, словно я влепила ему пощечину, – будто мой единственный «момент истины» стал оскорблением, – причиняет боль на уровне куда глубже физического.

– Это неправильно. Сразу в таком количестве смыслов, что фиг сосчитаешь, – говорит он.

– А мне все равно. Я хочу тебя. Ты – единственный мужчина, которого я когда‑либо хотела.

Я тянусь к пряжке ремня на его поясе.

Шон не бьет меня по рукам.

И мы падаем. Мы прыгаем с обрыва в пустоту, и я не могу понять, парим мы или несемся навстречу смерти.

Но прямо сейчас это неважно.

* * *

А потом я не могу смотреть ему в глаза. Боюсь того, что прочту в них. Боюсь, что далее последует разговор о том, что нам не стоило этого делать, что это никогда не должно повториться и так далее. А после Шон встанет, оденется и уйдет.

Эта мысль жутко меня гнетет. Поэтому я просто сворачиваюсь в клубочек рядом с Шоном, греясь в тепле его тела. Потянувшись, Шон перекидывает через меня руку.

– Ни разу даже не спрашивала… – бормочу я. – У тебя есть кто‑нибудь?

Несколько секунд Шон не шевелится, и я задаюсь вопросом, действительно ли я осмелилась произнести это вслух. Затем он приподнимается на локте и поворачивается ко мне лицом. Тело у Шона такое мощное, что он почти целиком заполняет и эту двуспальную кровать, и сам номер. Из-за этого мне кажется, что мы находимся в кукольном домике, где всё, кроме нас самих, – понарошку.

– Никого, – говорит он. – Не в таком смысле, во всяком случае.

Я вспоминаю о женском голосе, ответившем на мой звонок, и эта мысль, похоже, отражается на моем лице, потому что Шон подтягивает меня ближе:

– Было когда‑то, но не сложилось. Теперь это в прошлом.

Значит, с той женщиной у него случился «роман на одну ночь»? Просто ему попалась подружка с начисто отбитым чувством такта, готовая хватать чужие трубки? А наши с ним отношения как прикажете называть?

Прежде чем любой из этих вопросов успевает вырваться наружу и все испортить, Шон тихо произносит:

– А как насчет тебя?

– Шутишь?

– Брось, должен же быть хоть кто‑то. Какой‑то парень?

Черт… Отлично помню ту заваленную папками конуру в полицейском участке, где я подробно отвечала на расспросы другого следователя. Все мои откровения писались на телефон, и Шон об этом знает. Конечно же, знает: должно быть, он десятки раз переслушивал запись того жуткого допроса.

– Никого! – твердо объявляю я.

Шон притягивает меня ближе, но я уже не знаю, смогу ли и дальше выдерживать эту близость, больше не несущую утешения. Жар его тела сделался удушающим, а вес его руки – непомерным. Ребра стиснуты такими тесными объятиями, что, кажется, мои куриные косточки гнутся и вот-вот сломаются. Я потихоньку выкручиваюсь из хватки Шона, и он приглушенно крякает от удивления, но не пытается меня удержать. Встав с кровати, я запираюсь в уборной и включаю кран на полную мощность, чтобы вытряхнуть из своего тайничка порцию транквилизаторов. Она поможет мне успокоиться и продержаться без снов пару часов как минимум. Проглотив пилюлю, я приседаю на корточки, втиснув грудь в колени и надежно уперевшись в бортик ванны спиной, ожидая, когда та начнет действовать.

Опустив лоб на колени, я закрываю глаза; холод и твердость моей фаянсовой опоры – единственная связь с реальностью, а саднящая боль в промежности – единственное свидетельство тому, что между нами что‑то произошло. В моих мечтах это выглядело несколько иначе, но разве бывает по-другому?

Прикрутив воду, я выглядываю за дверь уборной; Шон лежит, укрытый по пояс тонким гостиничным одеялом. Широкая спина четко выделяется на фоне бледно-зеленых простыней, и мое сердце пускается в бешеный пляс. Это действительно случилось.

Осторожно ступая, пробираюсь под одеяло; похоже, Шон уже спит. Во всяком случае, не пытается обнять меня и вообще не шевелится.

Мне кажется, я ни за что не смогу заснуть рядом с ним, но таблетка оказывается сильнее. Глаза закрываются, а шестеренки сознания замедляют свое вращение, мягко укутывая все мое существо чернотой космоса.

Ночью я просыпаюсь и, дезориентированная и растерянная, с трудом соображаю, что за незнакомая обстановка меня окружает. Электронный гостиничный будильник на столе показывает три пятнадцать утра, его красные цифры – единственный источник света в комнате. Как маленькая девочка в уютном доме, я устроена на ночь под теплым одеялом, на накрахмаленной до хруста простыне. Шон еще здесь, спит рядышком со мной. Во сне его лицо разглаживается, оно выглядит совсем мягким и почти безмятежным.

В этот момент вспыхивает еще один источник света, и я понимаю, что меня разбудило. На крышке колченогого гостиничного стола я вижу темный горб свернутой куртки Шона, а рядом – его телефон, который глухо жужжит, подзывая к себе короткими вспышками дисплея.

Затаив дыхание, я осторожно усаживаюсь в постели, но, когда перекидываю ноги через край кровати, пружины матраса тихо скрипят. Целая вечность уходит на то, чтобы выпутаться из одеяла; тем временем мобильник Шона еще дважды мигает и жужжит. Оба раза я замираю и, не мигая, кошусь на него, ожидая, что в любой момент Шон проснется, и тогда мой шанс растает. Только Шон не просыпается. Он, наверное, и не ложился уже несколько дней – разве что дремал урывками, часок-другой за раз. Когда телефон снова замолкает, я слышу ровное, глубокое дыхание Шона и пытаюсь вообразить, каково это – засыпать рядом с ним каждую ночь.

Наконец я босиком крадусь от кровати к столу. Дешевое ковровое покрытие, выстилающее мой номер от стены до стены, идеально глушит шаги. Я поднимаю со стола мобильник, бросаю еще один виноватый взгляд на Шона, но тот крепко спит.

Даже тусклый, свет телефонного дисплея заставляет меня щуриться, когда я жму кнопку наверху и таращусь на экран блокировки. Вот же они, целая гирлянда сообщений, и все с одного номера, не помеченного именем. Позвони мне. Сейчас же. Нужно поговорить. Позвони мне! Снова и снова, неистово и настойчиво.

Последнее сообщение попросту гласит: позвони, или я позвоню ЕЙ.