Поглядывая на стрелку уровня топлива, которая грозит завалиться влево, я съезжаю на эстакаду и сворачиваю в противоположную от гостиницы сторону.

По мере того как дневной свет потихоньку тает, сгущая бледно-серые оттенки золы в темные угольные, улицы, по которым я проезжаю, делаются все грязнее. Стены в цветных плевках граффити, всюду мусор, – но все не настолько плохо, как мне помнится. В городе за последний десяток лет власти провернули сильно раздутую прессой «урбанистическую реновацию», по выражению белых парней из новостных выпусков. Между многоэтажками социальных квартир и запущенными, разбитыми частными домами повырастали, как грибы из кирпича и стекла, глянцевые коробки кондоминиумов. Самое время покупать, этот район ждет бум. Отличное предложение для перспективных молодых специалистов.

А прежде район был отличным предложением для «перспективной молодой наркоманки». Моя мама, Вэлери Сантос, определенно заслуживала так называться.

Когда вокруг начинают мелькать знакомые пейзажи, кончики моих пальцев оживают беспокойным покалыванием статики. В поле зрения попадает продуктовая лавка на углу, где я тырила шоколадки, когда мне было восемь-девять лет: магазинчик на месте и все еще торгует, в его витрине красуется все тот же выведенный толстым маркером плакат. Ну, то есть не тот же самый, но точно так же исполненный от руки: «сигареты – вино – пиво – лотерейные билеты». Когда Вэлери самой бывало не до покупок, она посылала меня сюда за арахисовым маслом, пакетами молока и пухлыми, похожими на мотки ваты хлебными буханками в целлофане. Спустя немного времени парень за прилавком начал меня узнавать и даже отпускал сигареты: «Исключительно для Вэл, юная леди». Я помню, как чертовски гордилась собой, когда украдкой выкуривала сигаретку-другую, будучи уверена: мать даже не заметит, что пачку открывали. Все это не казалось чем‑то выходящим из ряда вон. Немногие другие дети, с кем я тогда водилась, жили и вели себя в точности так же.

Объезжая вокруг своего квартала и с ужасом дожидаясь момента, когда мой старый дом покажется в поле зрения, я погружаюсь в раздумья. Кончики моих пальцев выбивают нервную дробь на рулевом колесе. Я ни черта не помню о том конкретном дне, когда меня похитили, – это я повторяла миллион раз, всем и каждому. Но теперь, после всего случившегося, в мою голову закрадываются мысли, которые вряд ли бы одобрила доктор Роуленд. Я отчетливо помню ее слова и достаточно много прочла в Сети о вызванной травмой селективной амнезии. От чего именно мой разум пытается меня защитить? Что в моем похищении было настолько ужасным и травмирующим, что я предпочла начисто забыть о нем, хотя следующие три года помню абсолютно ясно – каждую неделю, каждый день и минуту?

Где‑то на краешке сознания настойчиво зудит вероятный ответ: я вполне могла сесть в машину к похитителю по собственной воле. Не так уж много нужно, чтобы подманить девчонку вроде той, какой я была тогда. Ему даже не пришлось бы обещать мне звезд с неба, жизни с Вэл я могла предпочесть любые перемены. Пойти с ним ради шоколадного батончика, ради пачки жвачки.

Прежде чем я успеваю сообразить, что делаю, моя нога бьет по тормозам. На мое счастье, улица полупуста. Голова ныряет вперед – не настолько, чтобы пострадать от удара, и все же пристегнуться мне, вероятно, стоило. Я сворачиваю к обочине, упираюсь лбом в руль и сосредотачиваюсь на дыхании, пережидая приступ паники. «Я запрещаю тебе так думать, – сказала бы доктор Роуленд. – Ты не виновата в том, что он с тобой сделал. И вообще ни в чем. Ты была невинна».

Ей явно не доводилось пересекаться с детишками из моего района.

Уверившись, что мне не грозит перенасытить легкие кислородом, я оставляю машину там, где та встала, и держу путь назад, к магазинчику. Поколебавшись, открываю дверь. Дисгармоничное, как звон разбитого стекла, звяканье колокольчика над головой пробуждает яркие воспоминания, своим весом сотрясающие мой позвоночный столб.

За прилавком уже другой парень, не тот, что прежде. Ну конечно. Неужели я ожидала, чтобы все здесь осталось таким, как мне помнится, будто в капсуле времени, несущей стремное послание из прошлого? Когда я прохожу по единственному проходу между полками, продавец провожает меня косым взглядом. Опасается воришек. Чтобы успокоить его, я покупаю пачку сигарет, пусть у меня и осталось еще немного в прежней.

Продавец сгребает с прилавка мою горсть мелочи и окидывает меня мимолетным, но цепким взглядом.

– Эй, чика, – окликает он, когда я уже стою у двери, готовясь к новой порции дребезга, – я могу тебя откуда‑то знать?

– Нет, – не оборачиваясь, поспешно отвечаю я. – Тут я проездом.

– Точно‑точно, я где‑то тебя уже видел… – не унимается продавец. Мой блуждающий взгляд падает на журнальную стойку под прилавком. Громадные черные буквы вопят с заголовка: «Драма удочерения Шоу – ответ на шокирующее исчезновение?»

Воздух врывается в мои легкие, обжигая их. Под печальный звяк колокольчика я бегу прочь, хлопнув дверью.

Так держать, Лэйн. Продолжай в том же духе.

Я знаю, что таблетки нужно экономить, поэтому довольствуюсь сигаретой, но этого недостаточно. От нее только сильнее дрожь в руках, а сердце, отчаявшись, ускоряет и без того бешеный ритм.

Хорошенько усвоив урок, я натягиваю на голову капюшон свитшота. По моим мешковатым штанам и безразмерной мужской куртке из искусственной кожи, при условии скрытия волос и большей части лица, вообще нельзя сказать, что я – девушка. В подобных районах это может сыграть в мою пользу, ведь нож все еще у Шона, и сейчас я беззащитна.

Мысль о том, что меня могут покалечить или даже убить только из-за того, что Шон присвоил себе мой ножик, наполняет нутро горькой мстительностью. «О, как бы он пожалел!» – думаю я, нервно вглядываясь в тени в поисках притаившихся там обидчиков.

Дорога к моему старому дому занимает меньше времени, чем я рассчитывала. Выплывая из густеющих сумерек, он незаметно подкрадывается ко мне. Только что я просто плелась по улице, и вот – на тебе.

Особого потрясения эта встреча не вызывает, но ее нельзя и счесть за радостное возвращение домой. Даже не знаю, чего я ждала, – может, что дом окажется продан и теперь в нем живет счастливая семья? Двое деток и дорогая сердцу всякого яппи комнатная собачка? Разноцветные пластиковые горки с качелями в высокой траве нашего переднего двора размером с расстеленную пеленку? Не с моим счастьем: дом заброшен. На нашей улице это далеко не единственное жилище с наглухо заколоченными окнами, – но, похоже, пребывает он в самом запущенном состоянии. Дешевые белые доски облицовки, укрывавшие стены и фасад, местами вовсе отвалились, а остальные приобрели желтовато-серый оттенок. Забитые фанерой окна слепо на меня таращатся, напоминая о моей бедной квартирке, в которую я уже никогда не смогу вернуться.

Раньше здесь была низкая ограда из проволочной сетки, доходившая мне до пояса; теперь она насквозь проржавела и местами просто отсутствует. Чтобы попасть внутрь, не требуется даже перешагивать через нее. Высокая трава громко шуршит, когда я подминаю мертвые стебли подошвами ботинок, прокладывая себе путь. Сопротивляясь, стебли хлещут меня по рукам и лицу, а я отвечаю им тем же, с удвоенной силой.

Воспоминания всплывают из глубин по мере того, как я огибаю дом. Позади имеется еще один вход, и сейчас я направляюсь именно туда.

Стеклянная вставка в двери треснула и до того затянута пылью и паутиной, что почти утратила прозрачность. Когда‑то дверь была перекрыта двумя прибитыми крест-накрест досками, но одну кто‑то выломал, а вторая настолько прогнила, что крошится под моими пальцами. Когда я поворачиваю дверную ручку, та подчиняется с удивительной легкостью и почти не скрипит, несмотря на ржавчину. Не особо это трудно – пригнуться и проскользнуть в дом под оставшейся висеть на гвоздях доской.

Если б не здоровенная дыра в крыше, здесь царила бы кромешная тьма, но дневной свет тоже постепенно тает, так что мне приходится освещать себе путь фонариком телефона. Естественно, стоит мне его включить, сразу всплывает предупреждение о разряженной батарее. Я встречаю его с недовольным стоном, но в любом случае не собираюсь задерживаться здесь надолго.

В задней части дома, куда я забралась, расположена узкая кухня, откуда через арочный проем можно попасть в основную комнату. Никакого коридора или холла не предусмотрено: входная дверь распахивается прямо в гостиную. Еще когда я была ребенком, утеплитель то и дело отклеивался от дверной коробки, так что по дому частенько гулял ледяной ветер. Теперь от двери тянутся по грязному полу длинные полосы угасающего света.

Тонкая гипсовая стена отделяет гостиную от моей спальни, которая размером не больше кладовки и не имеет окон. Двери исчезли с петель, и пустые проемы похожи на зияющие рты, темные и отталкивающие. Под моими ботинками тихо хрустят битое стекло и вполне ожидаемо – использованные шприцы, меня это даже не раздражает. Здесь пахнет в точности так, как и должно пахнуть в заброшенном доме: человеческим мусором.

Не знаю, зачем я сюда явилась. Что хотела найти? Неужели думала, что ко мне как по волшебству вернется память, а в мозгу вспыхнет лампочка, точно в каком‑то мультике? А что, было бы здорово.

Память действительно вернулась – но не как включенная лампочка. Скорее, очень тонкой струйкой. В основном бесполезные случайные мелочи. Мне вспомнились диван блевотного цвета и угол, под которым экран телевизора был отвернут от дверного проема. Стены своей спальни Вэлери выкрасила в чудной глубокий оттенок красного, а моей – в прохладный розовый: редкая попытка обустроить наш быт с ее стороны, предпринятая задолго до того, как я могла бы что‑то запомнить. Полагаю, было времечко, когда даже Вэлери не относилась к жизни наплевательски. Когда‑то у меня тоже была кроватка с балдахином, пока я не выросла из нее в семь или восемь лет. Денег на новую не нашлось, поэтому с той поры я спала на брошенном на пол матрасе.

Что‑то тянет меня вперед, какая‑то нездоровая потребность увидеть все своими глазами. Не то чтобы здесь было на что посмотреть: любые намеки на мебель или бытовую технику давно сгинули. Но я делаю пробный первый шаг к темному прямоугольнику двери справа, потом еще один – и вот уже ноги сами несут меня дальше.

Вокруг меня смыкаются стены, грозящие вызвать клаустрофобию. Поднимая свой мобильник повыше, я вижу краску в пятнах влаги и в черных бутонах сползшей с потолка плесени, но под ними еще кроется память о прежнем цвете.

Я кружусь на месте и свечу телефоном по сторонам, в один угол за другим. Комната пуста, и в этом есть что‑то странное… Сначала я никак не соображу, что здесь не так, но потом до меня доходит. Тут нет мусора. Вернее, его меньше, чем в прочих помещениях. Пыль, паутина, куски окрашенной штукатурки, куда же без этого, – но не видно ни битых стекол, ни смятых оберток от презервативов.

Когда я поворачиваюсь, чтобы выйти, пляшущий луч фонарика вдруг выхватывает из темноты что‑то неясное, уголок какого‑то предмета. Я свечу туда – и чуть не роняю мобильник.

Камни. Небольшая платформа из камушков и осколков кирпича выложена квадратом, в центре которого возвышается что‑то ржаво-металлическое, среди темных пятен коррозии проступают остатки ярко-голубой краски.

Носком ботинка я переворачиваю эту конструкцию, чтобы разглядеть ее получше, – и, спотыкаясь, отхожу назад, пока не упираюсь в стену. Мобильник все‑таки выскальзывает из моих рук и шлепается на пол, рассеивая вокруг тусклый ореол света. А я вжимаюсь спиной в растрескавшуюся краску, не в силах оторвать взгляд от возникшей передо мной картины.

Это просто кукла, детская кукла на игрушечной кровати. Ее стеклянные глаза тускло блестят в слабом свете.

Даже не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы выйти из ступора. Царапая спину, я сползаю по стене и на четвереньках подбираюсь к мобильнику, чтобы взять его в руки. Пальцы дрожат с такой силой, что на стенах пускаются в пляс страшные тени – тени, которые кажутся живыми.

Затаив дыхание, я изучаю святилище – вот что это такое, другого слова не подберешь. Кровать, кукла, четыре стены. Есть даже огрызки свечей. Кукла из тех, какие можно увидеть на развалах в «Гудвилле», но, склонившись над нею, я понимаю, что ее шелушащиеся конечности были когда‑то выкрашены в коричневый цвет поверх неопределенного бежево-белого. Волосы вымазаны какой‑то черной субстанцией, которая давно высохла и готова осыпаться. Светло-серые радужки глаз куклы выглядят пугающе яркими на фоне темной краски.

Кожа слишком темная, чтобы изображать Оливию, но эти глаза… Нет, глаза – точно не мои. Дрожь пробегает по спине тысячью легких булавочных уколов, и я никак не могу заставить себя дотронуться до этой пакости.

В центре лежит предназначенная для детских чаепитий игрушечная тарелочка из светлого пластика с темными вкраплениями, рядом рассыпано содержимое: три окурка. Я брезгливо поднимаю один бычок двумя пальцами и подношу к лицу, подсвечивая телефоном.

Окурок довольно свежий. Он пострадал от влаги, а потом окаменел, но его фильтр по-прежнему ярко-рыж и ничуть не выцвел. Кончик фильтра смят, на нем слабая вмятина от зубов. Я все смотрю на него и смотрю, наотрез отказываясь сложить в уме все части довольно простой головоломки, пока не замечаю на бумаге под фильтром тонкую полоску. Моя марка.

Я отшвыриваю окурок – так, словно тот внезапно вспыхнул, – и вытираю руку о джинсы. Поднявшись на ноги, шатаюсь от приступа головокружения.

В голове возникает ставшая привычной мысль – надо звонить Шону, и я малодушно ликую: наконец‑то у меня появилось, чем с ним поделиться, что‑то ощутимое. Пролистываю контакты, набираю номер и прижимаю мобильник к уху. Дисплей ожидаемо гаснет, и вокруг меня смыкается полная темнота. Пытаясь прогнать ее, я отчаянно хлопаю веками, пока идет соединение.

И вместо длинных гудков слышу призыв оставить сообщение в голосовой почте.

Выругавшись, завершаю звонок и запоздало понимаю, что оставить Шону сообщение было бы даже очень, очень кстати. Пытаюсь сделать снимок, но всплывшее на дисплее уведомление с издевкой сообщает мне, что оставшегося заряда батареи недостаточно, чтобы использовать функцию камеры. Приходится набирать Шона снова, других вариантов нет. Я прикладываю подушечку большого пальца к кнопке вызова и жду, но звонок слетает.

Где‑то поблизости раздается шорох, который я и не заметила бы, если б не затаила дыхание. Едва слышный царапающий звук, который обрывается почти сразу, как только я его замечаю. Замерев, я поднимаю мобильник выше, чтобы осветить им раскуроченную дверную коробку.

Дом отвечает тишиной.

Часть меня предпочла бы считать, что звуки порождает сам дом, еще не завершивший процесс распада: сгнившие доски скрипят, балки стонут на пути к неизбежной катастрофе. Сырая штукатурка и вздувшаяся фанера отваливаются целыми кусками. Возможно, вообще никакого шороха не было, а трещали разве что мои собственные, до предела натянутые нервы? И кто может их за это винить? Все это нашептывает та же самая часть меня, которая, вполне вероятно, последовала когда‑то за добрым дяденькой, не оказав ему сопротивления. Новая я – та, что выбралась из того ада десять лет назад, – лучше соображает, что к чему.

Направляясь к двери, я отчетливо слышу, как скрипят гнилые половицы от каждого моего шага, и не строю иллюзий. Конечно, второй человек в этом доме тоже слышит чертов скрип. В тишине мое лихорадочное дыхание свистит как штормовой ветер, и все мои попытки приструнить его терпят неудачу.

Я делаю шаг в кромешно черную космическую пустоту. Дыра в потолке больше не впускает свет: снаружи успело стемнеть, а фонарей на нашей улице никогда и в помине не было. Без телефона тьма начинается в нескольких дюймах от моего лица, и она настолько непроницаема, что с тем же успехом может скрывать не пустоту, а твердое тело.

В горле скребется непреодолимое желание завопить что есть мочи. Закричать, разорвать тишину и услышать, как от стен и потолка отразится эхо голоса, – доказать себе и тому, кто еще прячется в этой тьме, что я еще существую, что я реальна. В то же самое время маленькая девочка внутри меня безмолвно умоляет пробудиться, сбросить с себя этот жуткий кошмар. И оказаться в своей квартире, или в отеле, или где угодно еще, но только не здесь.

Я снова включаю мобильник, но дисплей сразу тускнеет: на нем мерно и ровно, как сердцебиение, мигает красный значок разряженной батареи. Глядя на него, я вдруг понимаю, что нужно делать. Пожалуйста, пусть батарея продержится еще немного. Я отчаянно стучу по дисплею пальцем, пока не добираюсь до контактов, чтобы набрать номер, скопированный с телефона Шона.

Тут дисплей меркнет, чуть не вызвав у меня остановку сердца, но затем оживает. Идет вызов.

Мгновение спустя – мгновение из тех, в каких умещается целая вечность, – окружающую темноту вспарывает резкая, с металлическими обертонами, мелодия. Всего в нескольких футах от меня.

Тени приходят в движение, и я слышу, как шипит вдыхаемый кем‑то воздух. Мой звонок сброшен, и мобильник в моей руке, мигнув напоследок, окончательно гаснет.

Я тону в темноте.

Все мои инстинкты наперебой кричат: «Беги отсюда!!!» То ли от полной безнадеги, то ли из-за своей уверенности в отсутствии иного выбора я подчиняюсь. Несмотря на минувшие годы, я все еще помню каждый закуток в этом доме – срабатывает как рефлекс. Я бросаюсь через комнату к проему, ведущему на кухню, к двери черного хода, к спасению.

Как только я оказываюсь в проеме, что‑то мягкое задевает меня – ткань скользит по лицу, плечу, руке. Из моих крепко сжатых челюстей наружу рвется вопль, я отшатываюсь и, запнувшись о собственные ноги, валюсь на пол. Тот, кто шуршит, так близко, что мне кажется, он вот-вот налетит на меня большой хищной птицей. Я переворачиваюсь и изо всех сил пинаю темноту обеими ногами.

Мои подошвы втыкаются во что‑то. Слышится судорожный вздох сквозь стиснутые зубы, тихий стук ударившегося о стену тела. Я таращусь во тьму, но не вижу ничего, кроме шевеления теней. И, не дожидаясь, пока мой противник придет в себя, с трудом поднимаюсь на ноги и тащусь к выходу.

Дверь, ведущая на задний двор, распахивается без сопротивления. Юркнув под единственную оставшуюся висеть доску, я почти не сомневаюсь, что сейчас кто‑то ухватит меня за лодыжки и потащит, кричащую и брыкающуюся, назад, в промозглый мрак полуразрушенного дома.

Но нет. Оглядываясь через плечо, я вижу лишь приоткрытую дверь, ведущую в тьму небытия. Животный инстинкт, доведенный до остроты лезвия в течение многих дней, недель и месяцев, берет надо мной верх. Я разворачиваюсь и, как испуганный кролик (вот самое точное определение), сломя голову бегу прочь.