Несмотря на то что мои десять бесплатных минут давно истекли, я все равно открываю новое окно и ввожу свой логин на сайте «Разговора-о-заговоре». Само собой, тема Оливии Шоу пользуется большим успехом.

Donttreadonme: Зацените, ребята. Свежий сюрприз от всеми обожаемой мамочки.

Ссылка ведет на клип из YouTube с отрывком моего злополучного общения с журналистами. Мой курсор уже замирает над кнопкой «Воспроизвести», но тут мне на глаза попадается нечто такое, что вмиг заставляет забыть о ролике.

В следующем же посте приведена ссылка на заметку в какой‑то желтой газетенке. Заголовок гласит: «ШОКИРУЮЩАЯ ПРАВДА ОБ ЭЛЛЕ САНТОС: Жертва похищения, чье дело озадачило всю страну». И буквами помельче: «Соседка и любовница Эллы не готова молчать».

Мои внутренности обращаются в лед, когда я перехожу по ссылке: неназванный источник с присвоенным псевдонимом «Наоми» с удовольствием повествует о том, как «Элла» подвизалась трудиться в сфере интимных услуг, о ее многочисленных сексуальных партнерах.

Много раз после ее появлений у себя я замечала пропажу вещей, личных вещей вроде нижнего белья или другой одежды. Однажды она взяла флакон моих любимых духов и распылила их на собственные тряпки. Я всегда ей сочувствовала, зная о тяжести ее травм, и не хотела бы вовлечь в лишние неприятности…

Если я стану читать дальше, меня обязательно вывернет наизнанку. Ну, или я сама сделаю что‑нибудь, о чем потом пожалею. В общем, усилием воли я сворачиваю страницу с газетной статьей, с трудом сдерживая бурлящее в груди негодование. Наталья, подлая же сучара!

А вот посетители форума, напротив, резвятся от души.

Roswell82: Я тут покопался, у нее солидный такой список арестов.

Salem_baby: Зачем ее вообще потащили на телевидение? Ей и впрямь ума хватит натворить бед. И дочь свою сама могла грохнуть, с нее станется lol

Roswell82: вот, она верняк слетела с катушек.

Mike6669: Черт с ним, а я бы все равно ей вдул, lol lol

OliviaShawsDaddy:: P: P

Donttreadonme: чувак!

OliviaShawsDaddy: Эй, парни, у меня есть своя теория. Готов спорить, она все это время была заодно со своим предполагаемым похитителем. Вероятно, даже помогла ему сцапать девчонку. Я читал про такое, нечто вроде стокгольмского синдрома, с налета не разберешь.

Donttreadonme: Полная шиза, но в чем‑то даже правдоподобно.

OliviaShawsDaddy: а разве не очевидно, что именно поэтому она так и не сдала его? Наверняка они потихоньку перепихивались все эти годы

Roswell82: псих

OliviaShawsDaddy: ты чего, бро

Roswell82: Я про нее: P

Roswell82: А кто‑нибудь вообще в курсе, @lostgirl14 что‑то писала? У нее должны быть свои теории. Нормальные, а не этот дерьмовый изврат типа твоей, @OliviaShawsDaddy.

Donttreadonme: у нее зеленый огонек под статусом, она и сейчас на форуме, просто молчит

Donttreadonme: эй ты, хватит прятаться, @lostgirl14

Roswell82: Бьюсь об заклад, дело и выеденного яйца не стоит. Там что‑то реально очень простое и отстойное, типа предки сами ее случайно замочили.

Donttreadonme: да, но при чем тут Морено? или проще называть ее Сантос? lol Я и теперь считаю, что она сама похитила дочь. Или, на худой конец, имеет к этому отношение

OliviaShawsDaddy: может, помогает родителям навести туман

Roswell82: Вообще бред бессвязный.

Roswell82: Такая бы не смогла провернуть что‑то подобное и не оставить ни единой улики.

Над значком моей лички мигает цифра 10+. Замерев, я жму туда.

Первые два или три привета – от других пользователей форума, ожидаемо интересующихся темой Эллы Сантос. А вот четвертый датирован двумя днями ранее, в теме сообщения пусто. Его прислал пользователь под неизвестным мне ником, и, вопреки здравому смыслу, я открываю сообщение.

И вижу свою фотографию – ту же самую, что была размещена в главной теме об Оливии, только без вмешательства «Фотошопа», – и наконец могу ясно определить, где сделан снимок: я выхожу из подъезда своего дома, и то, как я щурюсь от солнца, указывает на раннее утро.

Утро того дня, когда обчистили мою квартиру. Или раньше?

Остальные сообщения – от таких же пользователей с одноразовыми никами, и в каждом – моя фотография. Вот я стою на крыльце у дома Натальи. Курю с Шоном возле полицейского участка. Сажусь в его машину.

Вскинув голову, я оглядываюсь: администраторша клюет носом за своей стойкой. Кроме нее, в холле пусто.

Дерьмо.

Едва не перевернув стул, я вскакиваю из-за компьютера, чтобы сбежать наверх. Мой номер похож на клетку пастельных тонов, и я мечусь по ней из угла в угол, подгоняемая нервной энергией, которая бешено циркулирует в конечностях. Мои запасы таблеток на исходе, поэтому я бросаюсь к гостиничному мини-бару. Опрокидываю над жадно распахнутым ртом одну крошечную бутылочку, а затем и вторую, и третью. На этикетки особо даже не смотрю. Часть жидкости из третьей склянки плещет не в то горло, и я сгибаюсь пополам, пытаясь откашляться. Спиртное обжигает слизистую носа, и по лицу свободно текут слезы; едва вернув себе способность дышать, я замечаю приятное помутнение в мозгах, – выпивка действует быстро. Я заливаю в себя последнюю бутылочку, какой‑то приторно-сладкий ликер, от которого меня всю корежит. Дешевое пойло на основе солода, и надолго его не хватит, так что к моменту прибытия сюда дилера я опять протрезвею и смогу соображать.

Точно. Для этого сначала придется позвонить ему. Достаю свою мобилу и жму контакт, означенный как «Знакомый по забегам».

Как обычно, Сладкий тут же берет трубку.

– Принцесса. Чем могу помочь?

Список моих покупок он и наизусть уже мог бы выучить. Уже сообщив Сладкому, где остановилась, я спохватываюсь, что это была не лучшая идея, но тот уже дал отбой.

Для торговца препаратами Сладкий надежен как сам черт и на удивление пунктуален. По нему хоть часы сверяй. Не проходит и двадцати минут, как он уже стучит в дверь моего номера. Заглянув мне за плечо, присвистывает.

– Ух ты! Живешь в роскоши. А что случилось? Наконец‑то нашла себе богатенького ухажера?

Все бы ему потешаться. Даже отбросам вроде Сладкого известно, что я – товар бракованный.

– У меня временные проблемы с хозяином квартиры, – бесхитростно вру я. Плевать мне, что там думает Сладкий… я просто хочу получить свои таблы.

– Эй… – Острозубая ухмылка моего дилера, расширяясь, ползет в стороны. – Если тебе негде перекантоваться…

– Даже не мечтай.

Сладкий живет в убогой квартирке на верхнем этаже, которую имеет наглость называть «мой пентхаус».

– А что? Я всегда рад визитам королевских особ, – весело хмыкает он.

– Сахарку подсыпешь или нет?

Он как бы невзначай бросает взгляд себе за спину, и глупая ухмылка исчезает без следа. Делу время, потехе – час.

– Не в коридоре.

Мне бы очень не хотелось впускать Сладкого к себе, в свой номер, в свое жизненное пространство. Но он, легонько поведя бровью в конец коридора, где висит камера наблюдения, не оставляет мне иного выбора.

Как только Сладкий делает шаг в дверной проем, я заступаю ему путь, чтобы он не протопал дальше. Он же проявляет настойчивость и выгибает шею, осматривая углы номера. От этой нежеланной близости волоски вдоль моей спины спешат встать дыбом.

Порывшись в бездонных карманах мешковатых брюк, Сладкий достает свой ассортимент. Я отсчитываю таблетки: «Оксикодон», «Аддералл» [15], «Ксанакс». Святая троица, способная изгнать из этого мира все горести, какие только может подкинуть человеку жизнь. «Золпидема» [16] нет, к сожалению, – зато в моем рецепте, скорее всего, еще наберется пара невыкупленных порций.

Сладкий называет мне свой ценник, и, как обычно, тот намного превышает аптечную стоимость таблеток, но прямо сейчас мне все равно. Дожидаясь дилера, я спустилась к банкомату, где выгребла все, что только оставалось на моем счету, – последние крохи зарплат из «Серебряной пули». Я стараюсь не задумываться о том, у меня за душой нет ничего, кроме этих купюр, смятых в ладони. Стараюсь не вспоминать о том, что мне вот-вот может понадобиться новая работа и что никто в здравом уме не захочет меня нанять.

Отсчитываю двадцатки. Приложив на прощанье пару пальцев к козырьку своей бейсбольной кепки, Сладкий – наконец‑то! – разворачивается к двери.

– Если еще что‑нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти.

– А то, – копирую я его кривую ухмылку.

Стоит двери захлопнуться за Сладким, и моя грудь сразу полнится немыслимым чувством облегчения. Хотя, возможно, таблетки в моем кармане тоже имеют к этому какое‑то отношение.

Первым делом я отправляюсь в ванную, чтобы учредить новый тайничок. У меня нет времени на особую изобретательность, но я не верю в полностью лишенный любопытства гостиничный персонал. Пластиковая баночка из-под витаминок достаточно неприметна, чтобы стоять на самом виду, поэтому я ставлю ее на полку за зеркалом шкафчика, среди множества потертых тюбиков с косметикой, которые выуживаю со дна рюкзака. Простая девушка, которая старается следить за своей внешностью и вовремя получать «полезный алфавит».

Я выбираю «Аддералл» и глотаю его. Немного подумав, принимаю еще одну пилюлю. Если приму больше, меня начнет трясти… Или, как вариант, я просто проглочу весь свой запас.

Для того, что я задумала, нужно быть во всеоружии.

* * *

После тридцати пяти мучительных минут разговора по телефону со страховой компанией я закрываю штраф своей последней еще действующей кредитной картой, скрипнув зубами при виде астрономической суммы на платежке. Зато теперь машина ждет меня на стоянке, и она снова моя. Как бы там ни было. Выглядит драндулет гораздо хуже, чем мне помнится, – но, пока он еще способен передвигаться самостоятельно, по фигу.

Еще через полчаса я паркую свою покореженную тачку у обочины напротив дома Шоу. Особняк выглядит безжизненным, все окна закрыты шторами, но две машины на подъездной дорожке подсказывают, что хозяева все‑таки дома. Что я выпустила из виду при первом визите, так это сложное устройство их дверного звонка: целая система с переговорным механизмом, глазком камеры и, похоже, датчиком движения. Я звоню и звоню, без всякого толку. Не игнорируй меня, лживый козел. Думаешь, если притвориться, что меня тут нет, я уйду? Перехожу на стук (сперва легонько, потом принимаюсь колотить в дверь со всех сил) и вскоре слышу торопливые шаги.

Жаклин Шоу выглядит хрупкой, ее кожа кажется почти прозрачной без макияжа. Она непонимающе моргает набухшими красными веками, и яростная тирада, готовая сорваться с моего языка, сразу куда‑то исчезает.

– Можно войти? – скулю я. Ничуть бы не удивилась, захлопни Жаклин дверь у меня перед носом, но та лишь кивает и отходит в сторону.

При выключенном свете дом напоминает похоронное бюро после окончания рабочего дня. Кажется, все здесь покрыто тонким слоем пыли, который сгладил углы и приглушил цвета. Я замечаю, что со стен пропали картины, оставив после себя едва заметные темные прямоугольники.

– Все в порядке? – интересуется Жаклин, хотя, судя по всему, этот вопрос мне стоило бы задать первой. Ее лицо настолько осунулось, что тени под и без того острыми скулами обратились в темные ущелья.

Не в порядке, вообще‑то. Но прежде чем я успеваю что‑то сказать, сверху доносятся грохот захлопнувшейся двери и гулкие шаги. Секунду спустя в дверном проеме появляется Том Шоу, который выглядит едва ли лучше Жаклин; видимо, стресс начал сказываться и на нем. Но если к Жаклин я испытываю что‑то вроде новорожденного сочувствия, то измятая футболка и мешки под глазами ее мужа приводят меня в ярость.

При виде меня Том безвольно опускает плечи.

– Господи. Лэйни, это ты…

А кого, интересно, он ждал увидеть на своем пороге? Беззаботную Оливию со школьным рюкзачком?

Том трет лицо обеими руками.

– Что‑нибудь… что‑то новое? Если ты… если ты что‑то вспомнила, лучше сразу звони детективу Ортису.

– Ничего я не вспомнила, – сипло признаюсь я. Пружина волнения разворачивается под моими ребрами, заводя гнев. – Но, возможно, настала ваша очередь попытаться.

Жаклин делает шаг ближе. Том вонзает в меня взгляд, исполненный раздражения.

– Что…

– Линден Джейкс! – огрызаюсь я.

Где‑то в стороне Жаклин издает придушенный писк. Глаза Тома Шоу сужаются; назревает буря.

– Я обсудил эту тему с детективом Ортисом, – сообщает он ровным тоном. – И не собираюсь повторяться ради твоего просвещения. Не говоря уже о том, что это вообще не твое дело и тебе не следовало об этом знать.

– Ну, уже поздно, – угрюмо возражаю я.

– Это личное дело, – обрывает меня Том. – Оно касается моей семьи. И моей дочери!

Каждый слог исполняется отдельно, гневным стаккато, а слова «моей» выделяются особым нажимом.

– Значит, вы решили, это не настолько важно, чтобы поднимать тему? – уточняю я, чувствуя, как дрожат мои губы. Меня опять начинает мутить, и я понимаю, что прилив сил не продлится долго. Я рухну, и очень скоро.

Жаклин подступает ближе, простирая ко мне руки:

– Лэйни…

Шоу вонзает в свою жену ледяной взгляд.

– Что, если это действительно он? – бормочу я. – Что, если он… что, если…

– Нет, не он! – взрывается Шоу. – Он Оливию и пальцем не тронул, ясно? Вот почему нам пришлось уладить дело без вмешательства полиции. Мы заставили школу уволить учителя, потому что я просто не мог оставить все как есть, ясно? Поползли бы слухи, все бы узнали о моей дочери. А ей было всего восемь. Неужели так сложно это понять?

– А что тут понимать?

– Та женщина, Маркес, которая все видела… – снова трет глаза Том. – Она рассказала правду.

У меня слабеют ноги. Я чувствую, что скоро упаду без сил, и ничего не могу с этим поделать.

– Но Оливия… она же сказала вам с Жаклин…

– Оливия, – говорит он, с горечью сплевывая каждый слог, – практически во всем призналась. Она сама сделала то, о чем они говорили. Не имела в виду ничего плохого. Похоже, увидела в Интернете или еще где‑нибудь, ты же сама знаешь, как это бывает: родительский контроль не всеохватен. А Оливия, она всегда была такой. Действовала, толком не думая. Следовала любому импульсу, творила все, что взбредет в голову. Такая вот неудержимая…

Исчерпав горькие слова, Том тяжело вздыхает.

– И что, черт возьми, нам было делать?

Ума не приложу. Серьезно поговорить с дочерью? Или, может, обратиться к помощи психологов? Но я решаю держать рот на замке – и к лучшему, потому что сама не очень‑то доверяю своему языку. Стоит только открыть рот, и оттуда того и гляди выскочит что‑то обидное и непристойное.

– Не представляю, чего я ожидал… – устало тянет Том Шоу, будто недавняя вспышка отняла у него последние силы. – Жаклин не знала ее историю, а я был в курсе с самого начала. Неприятно это признавать, и я презираю себя за эти мысли, но после того случая начал задумываться.

– О том, что за барахло тебе всучили? – не выдерживаю я. Прямо сейчас я ни к кому на земле не испытываю такой жгучей ненависти. Хочется пробить Тому в челюсть и смести это выражение с его лица, желательно заодно с парой зубов.

– Ну же, Лэйни. Поставь себя на мое место. Сама бы не задумалась?

– Том! – пронзительно осаждает мужа Жаклин.

– Стала бы я винить восьмилетнюю девочку за то, что ее отец совершил задолго до ее рождения?

Вместо ответа Том Шоу издает протяжный стон. Еще какое‑то время он меряет комнату шагами, не произнося ни слова.

– Черт… – Замерев, он прикрывает лицо ладонями. – Черт, черт… Просто послушайте меня. Сам не знаю, что за чертов бред я несу…

Я стою в центре комнаты, сжимая кулаки; ему‑то, конечно, невдомек – мои пальцы спрятаны за опущенными рукавами. Я – грозовое облако, в котором бьется сердце, кипит кровь и клокочет гнев.

– Лэйни… – Жаклин протягивает руку, чтобы коснуться моего локтя. Должно быть, в ее памяти еще сохранились последствия нашего первого физического контакта, потому что ее идеально наманикюренная ручка повисает в нескольких сантиметрах от катышков синтетики на моем рукаве. – Мне так жаль. Он просто…

Ей требуется время, чтобы перевести дыхание.

– Мы любили Оливию. Правда, любили. Больше, чем…

Больше, чем смогла бы я. Да, мне это известно.

– Больше всего на свете, – тихо заканчивает Жаклин. Только тут я замечаю впервые прозвучавшее прошедшее время глагола «любить».

* * *

– Тебе пора, – сухо сообщает мне Том. И обнимает при этом жену, которая выглядит готовой разрыдаться.

Как будто это я, на хрен, виновата. Я молча качаю головой.

– Тебе действительно стоит уйти. Или мне придется принять меры, чтобы выставить тебя вон.

В меня летит почти осязаемая стрела взгляда, полного угрозы. В своем доме Том Шоу обладает всей полнотой власти и ясно дает это понять.

Тогда как я… Я – все та же, какой была всегда. Ни имени, ни воли. Я способна разве что наблюдать со стороны, не в силах ничего изменить.

Жаклин шепчет имя мужа – достаточно громко, чтобы я расслышала напряжение и упрек.

– Хочешь, я позвоню кому‑нибудь? – спрашивает Жаклин в следующую секунду, и до меня не сразу доходит, что она обращается ко мне. Я качаю головой. – У тебя недостаточно здоровый вид, чтобы садиться за руль, – продолжает она, и доброе участие в ее голосе прошито стальной нитью.

– Джеки… – роняет Том Шоу.

– Я не дам выкинуть ее из дома в таком состоянии, – заявляет Жаклин. Говорит в третьем лице, словно я не стою тут же, рядом. Мои кулаки опять сжимаются, сами по себе.

– Она врывается сюда, угрожает, а ты…

– Никому она не угрожала. Только посмотри на нее, ради бога. Она так же потрясена, как и мы…

– Мне все же пора уходить, – вскидываю я голову, решив избавить их от страданий.

– Не обсуждается, – отрезает Жаклин.

– Я звоню детективу Ортису, – объявляет Том Шоу. – Пусть сам с этим разберется.

– Нет! – Слово вырывается из меня прежде, чем я успеваю захлопнуть рот. – Вы. Вы сами сказали, что я могу приходить в любое время.

Последнее адресовано Жаклин, которая отчаянно старается избежать моего прямого взгляда.

– Мы можем поговорить? – спрашивает у нее муж. – В гостиной?

На этом они оба уходят, оставляя меня одну. Том не спешит прикрыть за собой дверь, но в итоге делает это, с громким щелчком дверной ручки. Я жду пару биений сердца, а потом прижимаюсь к прохладным гладко отполированным стенным панелям, но не могу разобрать ни звука. Оно и понятно: в особняке семейства Шоу стены возведены не из фанеры, как в гостинице или в моей старой квартире.

Я знаю, что времени в моем распоряжении негусто, и поэтому решаю осмотреться. Подбегаю к сумочке Жаклин, которая небрежно брошена на столике у стены, под вазой с каллами – или, может, это орхидеи, кто их разберет… Когда я провожу кончиком пальца по нежному белому лепестку, цветок определенно оказывается настоящим. Ноготь оставляет полупрозрачный след, а в лицо мне ударяет тонкий аромат. Да, свежие натуральные цветы. Как в такое время Шоу не забывают вовремя менять букеты? Хотя, возможно, у них есть помощники, которые делают это на постоянной основе, а супруги просто не стали отменять заказ…

Бросив опасливый взгляд на дверь, я поднимаю сумочку и расстегиваю молнию. Одной этой штучки, если сдать в ломбард, мне хватило бы на месяц жизни, включая аренду за жилье и таблетки: мягкая, кремового цвета кожа с неброским логотипом дизайнера, вышитым золотой нитью на подкладке внутри. Кошелек той же работы лежит на дне, и, превозмогая укол раскаяния, я заглядываю в него. Там целая пачка золотых и черных кредитных карт, которые мне не особо пригодились бы, и никакой наличности. Ну, естественно. Зачем кому‑то вроде Жаклин таскать с собой обычные деньги?

Я еще раз бросаю взгляд на дверь: о чем бы ни шел разговор, супруги все еще увлечены им. Поэтому я возвращаюсь к бумажнику. В надежде найти деньги расстегиваю молнию другого отделения, и у меня тут же перехватывает дыхание.

Фотокарточка в прозрачном пластиковом вкладыше, уменьшенная копия семейного портрета, который я уже видела в рамке, на стене в этом самом доме: Том, Жаклин и Оливия на непримечательном уличном фоне. Присмотревшись, я понимаю, что фотография не идентична; она явно сделана там же и тогда же, но отличается. Снимок наверняка забраковали как неудачный, но Жаклин по какой‑то причине решила его сохранить. Том и Жаклин бодро и весело глядят вперед, в неведомое будущее, тогда как Оливия отвлеклась и смотрит чуть в сторону, за пределы невидимой рамки. На ее губках бантиком нет улыбки; они сжаты, тонки и серьезны. Поднеся фотографию ближе к глазам, я поражаюсь нашему сходству. Не только в чертах, но и в выражении лиц: именно такое я замечаю всякий раз, когда случайно ловлю свое отражение в чем‑то отполированном, не успев натянуть на себя пустую, благообразную маску.

Странное чувство разливается в моей груди, горячее и в то же время тянущее, а разум чуть мутнеет по краям: так бывает, если немного перестараться со спиртным, запивая очередную порцию обезболивающего. Я уже собираюсь закрыть бумажник и вернуть на место, когда вдруг замечаю краешек другой фотографии, подсунутой под первую. Цепляю этот край ногтями, чтобы вытянуть на свет.

Вторая фотография совершенно не похожа на тот снимок, под которым была спрятана. Снятый без подготовки, слегка засвеченный кадр был, вероятно, сделан камерой телефона, а потом распечатан. На нем изображены Оливия – эти ее кудри трудно спутать – и неизвестная мне девушка: обе смеются и поднимают рожки с мороженым, хвастая ими как трофеями. Оливия выглядит совсем юной, здесь у нее более короткая стрижка, а лицо – почти круглое за счет пухленьких щечек. Тут моей дочке лет семь или восемь, не больше. Я внимательно разглядываю лицо девушки на зернистом снимке. Она похожа на Жаклин, у нее тот же разрез глаз и лицо в форме сердечка. Передо мной – более молодая и симпатичная версия Жаклин Шоу.

Шевеление за дверью заставляет меня поспешно уложить фотографию на место, а бумажник бросить в сумочку. Даже огромная доза успокаивающих препаратов в моем организме не может заставить сердце биться помедленней, но мне везет – в комнату никто так и не вошел. Вернувшись к сумочке, я достаю мобильник Жаклин, который запрашивает код. Гадаю я не долго и не слишком удивляюсь, успешно разблокировав телефон с первой же попытки: код – день рождения Оливии.

Жаклин относится к тем дотошным людям, у кого к имени каждого контакта прикреплены аватарка, номер домашнего телефона и адрес, с указанием дней рождений и прочих полезных сведений. Я листаю ее контакты, пока не нахожу имя «Хасинта», после чего копирую номер с адресом в свой собственный телефон. Вернув мобильник Жаклин на место, я аккуратно застегиваю молнию на сумочке. Задержав дыхание, прислушиваюсь.

Спор за тяжелой дверью продолжается. Никакая звукоизоляция не скроет этого, даже если слова приглушены стенами, а я бессильна разобрать их смысл. Так или иначе, хозяйка дома что‑то кричит, а хозяин отвечает ей с тем же пылом.

Еще раз напоследок оглядываюсь вокруг. С меня довольно, да и дел выше крыши.

Поэтому я оставляю увлеченных перебранкой супругов и, никем не замеченная и не услышанная, выскальзываю из дома через парадную дверь.

В машине мне приходится некоторое время посидеть не шевелясь, тратя драгоценные минуты на то, чтобы привести себя в нужное для управления автомобилем состояние. Садиться за руль, вообще говоря, не стоило бы, не дай бог попасться в лапы дорожному патрулю. Потеря прав стала бы наименьшей из проблем, учитывая историю моих приводов и все остальное. Впрочем, выбора у меня нет.

К счастью, поездка в Веджвуд проходит без приключений, и четверть часа спустя я уже подъезжаю к небольшому, но ухоженному бунгало по нужному адресу. Хасинта, судя по всему, все еще живет с родителями и, если я правильно помню из заметок в новостных сайтах и газетах, учится в Сиэтлском универе то ли на психолога, то ли на социолога – какую‑то специальность, приличествующую девушкам среднего класса.

Дом отличается от прочих нарочитой аккуратностью, но при этом прекрасно вписывается в общее окружение. Два окна освещены, но, сколько я ни вытягиваю шею, из-за занавесок ни черта не видать. На подъездной дорожке стоят две машины: серебристое двухдверное купе и один из броских «Мини Куперов» из серии «под драгоценности» – принадлежащий Хасинте, полагаю. Под навесом позади дома стоит и третья: белый внедорожник. Он выглядит… обычным.

Может, Шон прав и мне действительно стоит обратится за помощью к специалистам? Кажется, я схожу с ума.

Я почти проехала мимо, но нажать на педаль тормоза никак не получается. Дрожь пробегает сквозь все мое существо, и я продолжаю движение, пока дом не исчезает из виду. Только тогда я сбрасываю скорость и останавливаюсь.

Что, черт возьми, я делаю? Вдруг, стоит мне объявиться на пороге Хасинты, она тут же вызовет полицию – причем с полным на то основанием? Я даже не знаю, как много Жаклин рассказала ей обо мне. К тому же если родители Хасинты тоже дома, мне придется объяснять им ситуацию, а я ни сном ни духом, что говорить…

Праздно посидев за рулем с минуту, я достаю мобильник и набираю ее номер. Пульс колотит мне в уши, заглушая гудки. Боже, пусть это окажется номер сотового, а не городского!

Я хорошо представляю себе, как девушка, колеблясь, изучает незнакомые цифры на дисплее. Хасинта отвечает после четырех или пяти гудков, когда я уже начинаю расслабляться в надежде, что звонок будет перенаправлен на голосовую почту и моя проблема растает сама собой.

Настороженное «Алло?» прямо в ухе застает меня врасплох, потому что я не слышала никаких щелчков. Голос немного сипит, в нем слышны ржавые нотки недавних слез.

– Привет, – говорю я. – Вы… вы Хасинта? Хасинта Веласкес?

Тишина.

– Да… Кто это? Вы из прессы?

– Нет, – спешу откреститься я. – Нет. Жаклин дала мне ваш номер… – Ложь сама льется с губ, естественно и легко. – Даже не знаю, говорила ли она вам обо мне…

Шорох, который я сначала принимаю за обычные помехи на линии, оказывается резким вдохом Хасинты. И в наступившем после этого свинцовом молчании я вдруг, с легким потрясением как от мелькнувшей электрической искры, понимаю, что ей точно известно, кто я такая. Заговорив вновь, Хасинта называет неверное имя – и я передергиваюсь всем телом, одновременно радуясь, что она меня не видит.

– Теперь меня зовут Лэйни… – осторожно поправляю я. Девушка начинает сбивчиво извиняться и, судя по тону, опять готова расплакаться; интуиция вкрадчиво шепчет, что прямо сейчас Хасинта купится на все, что я ей наплету, и сделает все, о чем попрошу. Неодолимая сила вины. Я ощущаю себя хитрой мерзавкой из-за того, что готовлюсь воспользоваться этой силой как рычагом, хотя мое шестое чувство наркоманки давно должно было бы истребить во мне всякий стыд. По крайней мере, на время действия препаратов.

Хасинта соглашается встретиться со мной через несколько минут за чашечкой кофе. Я паркую машину перед маленькой круглосуточной кофейней и прячусь в туалете, надеясь сперва убедиться, что она придет в одиночестве. Надо сказать, ее появление трудно было бы пропустить. Хасинта заметно выше своей сестры и при этом настоящая красавица, хотя прямо сейчас пребывает в растрепанных чувствах, в точности как и я. Одевалась наверняка в спешке: на ней пуловер с логотипом университета, свободные брюки и замшевые ботиночки. Темные волосы свисают по сторонам лица. Видать, давно их не мыла, хотя не мне судить.

Когда я наконец покидаю стенную нишу возле уборной, то вижу на лице Хасинты точное отражение собственных мыслей. Я выгляжу иначе, чем она ожидала, – что бы это ни значило. В этот поздний час в кофейне немноголюдно: лишь несколько хипстеров прячутся за светящимися логотипами на крышках своих ноутбуков да за стойкой одиноко скучает бариста. Кажется, он не замечает и не парится о том, что мы обошлись без заказов; это хорошо. Кофе за доллар – вот все, что я могла бы сейчас себе позволить, и не похоже, что в здешнем меню отыщется такая строчка.

– Лэйни… – говорит она, словно пробуя мое имя на вкус.

– Точно.

Надеюсь, она не начнет с уже привычного: «Боже мой, ты не представляешь, как я сожалею обо всем, что с тобой случилось», и так далее. Но ее усталые глаза, обведенные темными кругами, довольно проницательны, и она молчит. Коротко кивнув друг дружке, мы усаживаемся.

– Что именно рассказала вам Жаклин?

– Не особо много, – с неохотой признаю я. Рано или поздно выяснится, что Жаклин не только ничего мне не говорила, но и не давала ни номера телефона, ни адреса. – Только что вы забираете ее из школы…

– Три раза в неделю, – перебивает Хасинта. – Когда мои занятия заканчиваются раньше, чем…

Она берет паузу, чтобы подвернуть затасканный подол своего пуловера.

– Остальные два раза Джеки забирает сама. Забирала то есть… – Она прочищает горло и добавляет, даже не знаю зачем: – Я так делаю еще со старших классов. Мне всегда нравилось нянчиться с Оли. Да чего там, я практически жила у Джеки и Тома…

Даже если Хасинта выглядит расстроенной и неухоженной, большие оленьи глаза не дают пасть ее образу красотки. Вот Жаклин, та вооружается дисциплиной, тщательно следя за своей внешностью, но Хасинте это без надобности: свою красоту она получила естественным путем. Что заставляет меня задуматься, нет ли между сестрами необъявленного соперничества. Способна ли Джеки, назовем ее так, ощущать мир и спокойствие в собственном доме, когда в любое время суток у них в гостях может обосноваться эта инженю?

Подобные грязные мысли оставляют во рту неприятный привкус, меня аж передергивает. Неужели все, о чем я способна думать… все, что я чувствую… обязано нести в себе какое‑то уродство? Это из-за того, что сотворил со мной мой похититель? Или, допустим на секунду, я просто родилась такой? Или, боже упаси, та наркота, которую принимала Вэл по ходу беременности, как‑то сказалась на моем мозге?

Хасинта неправильно истолковывает мое молчание.

– Раньше я жила в общежитии… – Словно стесняясь, она комкает подол своего пуловера. – А сейчас в академическом отпуске. С тех пор как…

Она сглатывает набухший в горле ком, и мне уже необязательно слышать концовку фразы. Чем мне следует на это ответить? «Мне так жаль?» «Не сомневаюсь, что бы ни случилось дальше, ваше будущее останется таким же радужным?»

Нравится кому‑то или нет, но Хасинта с ее безупречно чистыми порами кожи лица, с ее умилительной машиной-малюткой и с дипломом колледжа – еще одно напоминание о персоне, которой я так и не смогла стать. Запросто могу вообразить, что через несколько лет Оливия будет неотличима от своей тетки.

Вот только теперь всем этим мечтам положен конец.

– Что еще вам рассказала Джеки? – спрашивает она.

Хасинта выглядит так, будто я вытащила ее из постели, но ее взгляд до странности пронзителен и тверд. От него по спине у меня пробегает дрожь, и я вдруг перестаю понимать, кто из нас играет чужую роль, добывая информацию под видом попытки сблизиться перед лицом трагедии. Что ж, Хасинту ждет сюрприз. Может, она и изучает психологию или что‑то в этом роде, но у меня есть опыт, который ей и в самых страшных кошмарах не снился. Уж с нею я как‑нибудь справлюсь.

– Мне просто хотелось расспросить вас кое о чем, – говорю я.

– Лучше спросите у Джеки.

– Я хотела пообщаться именно с вами. И поэтому надеялась встретиться лично. Мне нужно поговорить. С кем‑то еще, кто… знал Оливию.

Хасинта тихо вздыхает. Ее взгляд смягчается, а поза становится чуть свободнее. Едва заметные перемены, но мне они очевидны. Именно так я веду себя, когда медсестра в клинике сообщает, что я благополучно прошла тест на наркоту. Когда я понимаю, что прямо сейчас мне ничего не грозит.

– Вы не припоминаете никаких странных ситуаций? Еще до исчезновения Оливии.

Карие глаза Хасинты мигом возвращают себе прежнюю проницательность.

– Странных?

– Ну, необычных. Не только когда вы забирали Оливию. К вам кто‑нибудь подходил?

– В каком смысле? – хмурит она темные брови.

– Просто какой‑то мужчина подходил? И вроде как пытался за вами приударить, в таком роде. И вел себя странно?

Хасинта горько усмехается.

– Да вы хоть представляете, сколько раз в неделю ко мне подходят парни и ведут себя странно?

– Представляю… – Я заставляю себя улыбнуться, но Хасинта на это не покупается. В ее глазах поселяется недоверие.

– Я имею в виду, вам не приходилось говорить, что, дескать, нужно забрать из школы Оливию? Вообще хоть как‑то о ней упоминать?

– К чему конкретно вы клоните?

– Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу знать. Все, что вы сможете вспомнить…

– Вы намекаете, что я как‑то привела к ней похитителя.

Это даже не вопрос.

– Нет же! – протестую я, хотя именно на такую возможность и намекала. Меня начинает трясти, пружина эмоций расправляется, выходя из-под контроля. – Нет, я…

– Послушайте, я уже все рассказала полиции, – сухо замечает Хасинта. Берет свою сумочку и, подняв, прижимает к груди в попытке защиты. – Если вам так уж нужны мои показания, почему бы не спросить у того детектива? Как там его звали… У Ортиса?

При упоминании о Шоне я вздрагиваю, и она это замечает. На лицо Хасинты возвращается выражение холодного спокойствия. Она отодвигает стул и начинает подниматься.

– Подождите…

– С меня довольно.

Я следую за ней к двери и выхожу на парковку. Моя догадка была верна: когда Хасинта достает из кармашка своего пуловера ключи, припаркованный неподалеку блестящий «Мини» цвета драгоценных каменьев сигналит ей о готовности отправиться в путь.

– Хасинта…

– Послушайте, Лэйни… – Она намеренно ставит в моем имени уродливое ударение, словно считая его скверной шуткой. – Вы считаете себя единственной, кто чувствует себя отвратительно из-за всего, что произошло? Думаете, вам известно, каково мне сейчас? Думаете, мне можно просто звякнуть ни с того ни с сего, а потом вести себя так, будто это я с какого‑то хрена во всем виновата?

– Это не…

– Думаете, вам одной хочется поскорее ее найти? Хочется, чтобы копы просто выполнили свою гребаную работу?

– Наверное, не единственной… – Мне едва удается выдержать, не качнувшись, яростный взгляд Хасинты. – Может, если бы копы немного лучше выполняли свою гребаную работу, Оливия была бы сейчас дома?

Ее реакция настолько сильна, что застает меня врасплох. Плечи Хасинты никнут, и вся она съеживается, будто от прямого удара в живот. Гнев исчезает с ее лица, оставляя после себя лишь предельную усталость и то выражение уязвимости, которое я время от времени привычно замечаю в зеркале.

– Черт, – дрожащим голосом тянет она. – Черт, мне так жаль…

На глаза Хасинте наворачиваются слезы, и она прикрывает лицо ладонями. И что мне теперь делать, броситься утешать? Поэтому я просто стою как дурочка и смотрю, как девушка рыдает, чувствуя себя одновременно свободной от оправданий и виноватой за эту свободу.

– Мне жаль, что это с вами случилось, – говорит Хасинта, собравшись с силами. Шмыгает носом и утирает его тыльной стороной ладони. – Правда, мне очень жаль. И, будьте уверены, я ни за что, никогда не допущу, чтобы с Оливией случилось что‑то подобное.

Жестокость слов совершенно не вяжется с мягким, мелодичным тоном ее голоса.

– А сейчас просто оставьте меня в покое, ладно?

Не дав мне времени ответить, Хасинта забирается в машину, возится с замком зажигания дольше необходимого – похоже, руки у нее дрожат не меньше моих собственных – и с визгом шин стартует со стоянки. Я оцепенело гляжу вслед, наблюдая за тем, как задние фары «Мини» растворяются вдали. Последние слова, сказанные Хасинтой, крутятся в моей голове, приобретая все более темные оттенки смысла.

Затем я долго иду к своей машине, забираюсь в нее, закрываю дверцу. И только тогда начинаю кричать.