Машина не всмятку – и хвала Всевышнему; даже не знаю, что бы я делала, потеряв свой автомобиль. На бампере образовалась глубокая вмятина, да и капот выглядит слегка покореженным, словно банка колы после чересчур сильного сжатия пальцами. В любом случае эвакуатор уже прибыл, и при мысли о том, что мне придется выплатить штраф и ехать забирать машину в какие‑то дальние дали, меня начинает мутить от беспокойства. Еще до появления Шона меня заставили дунуть в алкотестер, и я могу только воздать хвалу своим счастливым звездам за то, что не случилось ничего более серьезного, что никто не пострадал, – разве что гребаный почтовый ящик, да и тот отделался лишь парой царапин.

Когда приехал Шон, мне не осталось ничего другого, кроме как рассказать ему правду. Мне показалось, что за мной гонятся. Я перенервничала за рулем. Дорога была мокрая… Обычный избыток оправданий, которые стоило бы, пожалуй, приберечь для страховой компании.

Сидя на пассажирском сиденье его машины, я отрешенно наблюдаю за происходящим по ту сторону стекол, за беззвучным шоу световых эффектов и людской суеты. Шон бродит снаружи, перекидываясь парой фраз то с офицерами дорожной полиции, то с водителем эвакуатора. Опять ему приходится брать на себя мои проблемы. Полицейские огни убаюкивающе мерцают синим и красным, успокаивая, а у эвакуатора огни апельсиново-оранжевые, они раздраженно мигают дурным стробоскопом. Таблетка «Ксанакса», которой я закинулась еще до приезда полиции, – единственное, что не дает мне рехнуться окончательно, и я позволяю себе опустить голову на удобную кожу спинки автомобильного сиденья. Веки тяжелеют и опускаются сами собой.

В следующее мгновение я понимаю, что Шон занял водительское кресло, хотя машина по-прежнему стоит на месте. Огни, однако, исчезли, все до единого. Когда же это случилось? Боже, как долго я тут просидела? Все кости ноют, будто насквозь замерзшие, в голове шумит кровь, а с трудом выпрямив шею, я вижу, что от полицейской машины, от эвакуатора, от моего «Неона» не осталось и следа. Да и вообще мы стоим на другой улице.

Шон разговаривает по телефону. Он сердит, но голоса не повышает.

Я тоже пытаюсь заговорить, но слова выходят какими‑то смазанными; согласные подтекают, как мокрая краска под дождем. Обернувшись ко мне, Шон прижимает к губам палец.

– И что с того? Нет, я не знаю наверняка, угрожает ли ее жизни опасность, но рисковать не хочу.

В его мобильнике однотонно гудит чей‑то едва различимый голос. Я отодвигаю сиденье и сажусь прямо.

– Тогда я сделаю это сам. Оплачу из своих денег. Мне не сложно.

– Что происходит? – наконец‑то удается спросить мне.

Яростным взглядом Шон заставляет меня умолкнуть. Потерянная, я вытягиваю шею и оглядываю вид за окном, но все равно не могу сообразить, где мы теперь. Вижу только низкое здание под рыжей черепицей, окруженное огромной полупустой парковкой.

Шон дает «отбой» и убирает смартфон.

– Какое‑то время ты побудешь здесь. Не «Риц», конечно, но я предпочел бы разместить тебя в месте, где полно людей и камер наблюдения. И вообще… ни к чему тебе и дальше жить в той ужасной многоэтажке.

– То есть как это?

Да как Шон смеет вот так запросто принимать за меня подобные решения? У меня есть право голоса. И кто он вообще такой, чтобы решать, что ужасно, а что – зашибись?

– Поверь, здесь тебе будет удобно… – Тон Шона граничит с мольбой. – Если тебе понадобились какие‑то вещи, не стоило ехать за ними самой. Лучше меня бы спросила, я бы привез все необходимое.

Одна мысль о том, что Шону пришлось бы ковыряться в разгроме, царящем в моей квартире, приводит меня в панику. Кроме того, нет у меня никаких «вещей». Все мои пожитки – тут, со мной, в рюкзаке, и я сообщаю об этом Шону, уже не заботясь о том, как при этом выгляжу. Но ему, кажется, только полегчало.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, пока мы пересекаем парковку. – Я имею в виду, на самом деле?

Шон встает ко мне вполоборота, но сквозь непроглядную тень, упавшую ему на лицо, мне не видны глаза.

– Может, я просто пытаюсь загладить свою вину перед тобой. Как умею.

– Не стоит. Ты не сделал ничего, чтобы…

– В этом‑то вся проблема.

Я все еще неуверенно стою на ногах, но следую за ним в холл. Он прав, это местечко не назовешь роскошным: дешевая гостиница, которую не отличить от типичного «Бест вестерн» [12]. Мне она чем‑то напомнила мою психушку, только тут все бежевое, а не мятно-зеленое. Ковровое покрытие от стены до стены заглушает наши шаги, и сквозь таблеточное марево мне кажется, что я ступаю по облакам. И в любой момент могу провалиться.

Шон оформляет мне регистрацию. Получает сразу две карточки-ключа, причем одну вручает мне, а другую сует в карман куртки. Внутренне я разделяюсь надвое: одна половина переживает по этому поводу, второй стыдно за первую.

Потом Шон ведет меня к номеру и позволяет провести своей карточкой по щели замка. За дверью – небольшой люкс, всего одна комната, выходящая в маленькую кухню. На скромной двуспальной кровати расстелено покрывало с цветочным принтом. Присев, я подпрыгиваю на ней – от простыней исходит слабый антисептический запашок.

Этот настойчивый запах напоминает мне о бледно-бирюзовых халатах, об уколах и об одиночестве.

– Здесь безопаснее, – тихо напоминает Шон.

Я так не думаю. Этот номер убережет меня разве что от какого‑нибудь безымянного, безликого злоумышленника. Вот только все основные опасности не вламываются в двери; все они уютно устроились в моей собственной голове. Тем не менее после всего того дерьма, что я успела наговорить и сделать, мне не хочется усугублять ситуацию, и поэтому я выдаю напряженную улыбку:

– Спасибо. Здесь уютно.

Стараюсь не думать о неизбежном. О том, что Шон вот-вот уйдет и оставит меня здесь. Одну. Когда он шагает к двери, я выбрасываю вверх руку и хватаю его за рукав модной куртки. Как только кончики моих пальцев касаются шерсти, мягкой и гладкой, я роняю провинившуюся руку на покрывало. Мы оба замираем, потрясенные этим внезапным физическим контактом.

– Если что‑то пойдет не так… или тебе просто захочется с кем‑то поговорить… Ты ведь знаешь, что всегда можешь позвонить мне?

Взгляд Шона смягчается, и я стараюсь запомнить выражение его глаз, редкий проблеск того, каким он может быть вне работы. Глаза человека, которого я, скорее всего, никогда не узнаю ближе.

– А ты не мог бы пока не уходить? Побыть здесь еще хоть немного?

– Без вариантов.

– Час уже поздний…

– Боюсь, поиск пропавших – работенка круглосуточная.

Впрочем, в уголках губ Шона прячется теплый намек на улыбку. И я больше не в силах сдерживаться: встаю и делаю шаг к нему, стесняясь и хорошо понимая, что подступаю все ближе к краю бездны и что голова уже начинает кружиться, но нездоровое любопытство все равно сильней.

Что я увижу, если загляну за край? Сколько смогу выдержать на пределе душевных сил, не поддаваясь тяге пустоты?

– Мне бы хотелось сделать еще что‑нибудь, еще чем‑то помочь, – несмело говорю я, вслушиваясь в жестяное эхо этих слов.

А что, разве не подобные вещи то и дело произносят все нормальные люди? Разве не так полагается? Правда, в фильмах такие реплики обычно отводят плохим парням… Мое лицо ощутимо теплеет.

– Послушай, – продолжаю я, до одури пугаясь хрипотцы в своем голосе, – мне очень жаль. Я о том, что случилось на встрече с прессой, и обо всем остальном. Ты просто обязан мне верить. Я не плохой человек. Просто у меня сроду не было шансов.

– Знаю. И никогда не считал тебя плохим человеком. Я думаю, у тебя доброе сердце, иначе бы нас обоих здесь даже не было.

Если б не мои выкрутасы, Шона бы здесь точно не было. Но если бы я на самом деле что‑то вспомнила, хоть что‑нибудь, тогда…

– Я не совсем то имел в виду… – Шон берет мой подбородок кончиками пальцев и легонько тянет мое лицо вверх, чтобы я могла заглянуть ему в глаза. Я же чувствую себя маленькой и полностью отданной ему на милость, но отчего‑то совсем не переживаю по этому поводу. – Люди оставляют свой след в жизнях других людей. Они делают это постоянно, просто не могут иначе. Все мы.

А иногда и не только в жизнях, думаю я, мысленно обращаясь к своим запястьям, надежно скрытым длинными рукавами. Думаю об Оливии, а потом и о своей матери – о крови, которая наполняет ладонь, делая захват и скользким, и липким одновременно. Мысль длится не более доли секунды, но ее достаточно, чтобы я вздрогнула, а Шон это заметил. Все‑то он подмечает.

– Мне едва удалось оставить след в своей собственной жизни, – говорю я. Шон стоит так близко, что голова идет кругом. – Не говоря уже о чьих‑то еще. Я никогда не считала себя способной что‑то там контролировать. Ни до, ни после. Никогда. Будто это вовсе не в моих силах, понимаешь?

– Неправда, – говорит он, и это – еще одна реплика из тех, без которых никак.

– Правда. Для моего похитителя я была лишь воплощением какой‑то больной фантазии, а для четы Шоу – чревом, породившим младенца, которого они удочерили и выдали за своего. Я даже не сумела вовремя умереть, – лепечу я и тут же жалею, что не могу забрать эти слова обратно: на лице Шона отражается боль. Слишком поздно; поток слов уже не остановить. – Порой мне кажется, что именно поэтому я так живу. В жизни никогда не обставляла по своему вкусу ни одно жилище: все они – лишь временная остановка, такое у меня ощущение. Пока не случится еще что‑нибудь скверное… или пока я не склею ласты.

– Больше ничего скверного, – обещает мне Шон. – И ты не умрешь. Во всяком случае, не раньше, чем станешь старой и дряхлой.

Ничего не могу с собой поделать – и идиотски хихикаю. В этот момент он наклоняется ко мне, и губы Шона касаются моих: осторожно, но не робко, почти целомудренно. Это длится меньше секунды, но, когда он отстраняется, в моих легких так пусто, словно я на целый час забывала дышать.

Он проводит пальцем по кромке моей челюсти, от мочки уха до центра подбородка, – жест, который может считаться дружеским, или нежным, или даже любящим, если я решу остановиться на любом из вариантов.

– Мне пора идти, – говорит Шон. – Ты ведь наберешь меня, если что‑нибудь понадобится?

Я заставляю себя кивнуть, не доверяя своей способности на внятную речь. Только когда он оказывается за порогом, я вдруг делаю шаг вперед.

– Я готова, – выпаливаю я. – Обновлю свои показания, сделаю все, что необходимо.

И когда за ним закрывается дверь, задаюсь вопросом, не вручила ли я Шону ровно то, чего он с самого начала добивался.