– Стало быть, вы не знаете, где вас держали?

– Нет.

– Может, попробуете строить предположения?

– Понятия не имею. Окон там не было. Это был подвал с бетонными стенами.

– Что еще было в подвале?

– Трубы. Ржавые металлические трубы под потолком. И у стены. Еще была батарея отопления, только она ни разу не грела.

– К которой он вас привязывал?

– Да.

Я хлопаю сухими глазами. В туалетной кабинке участка я всыпала в себя горстку «Дилаудида» [13], и от таблеток меня клонит в сон.

Возможно, только они и удерживают меня от того, чтобы не упасть и не выблевать свои кишки на полированные до блеска ботинки этого мужика.

– Он пользовался веревкой?

– Да.

– Никаких цепей? Наручников?

– Нет, только веревкой. Всегда одной и той же веревкой.

Ее волокна были покрыты пятнами цвета ржавчины еще прежде, чем веревка до крови натерла мне запястья и лодыжки. Тогда мне и в голову не пришло поинтересоваться, кого еще ею связывали до меня.

Меня очень интересует, кто сейчас глядит на следы моей крови десятилетней давности, даже не подозревая об этом.

И для возникновения подобных мыслей одного «Дилаудида» мне бы не хватило.

– Вы имеете представление о его внешности?

Я качаю головой.

– Мисс Морено?

Сантос, вообще‑то. Элла Сантос.

– Нет. Он всегда носил маску.

Мои губы сами собой складывают слова, уже сказанные более чем десять лет тому назад. Все они на месте, до последнего слога. Вот и пригодились опять.

– Маску?

– Кожаную маску. Черную. Лица нельзя было разглядеть. Сетка в прорезях глаз и надо ртом.

– А еще что‑нибудь вы видели? Скажем, какие у него волосы?

– Их я не видела. Маска покрывала всю голову целиком.

– Вы смогли бы опознать этого человека?

– Я вам только что сказала, что никогда не видела его лица.

– Ни разу?

– Ни разу. – Поддавшись приливу мстительности, я даже приподнимаюсь со своего уродского пластикового стула. – Обычно он заставлял меня улечься на пол, лицом вниз. Ну, вы знаете, пока он меня насиловал.

После чего я с жадностью слежу за выражением лица следователя в поисках какой‑то недовольной гримасы, хоть малейшей реакции. Бесполезно. Взгляд следователя остается непоколебим; ему за шестьдесят, и он – из тех мужчин, чья лысина с годами начинает блестеть. Свет отражается от нее.

Держу пари, этому дядьке доводилось видать кое-что и похуже.

Я бросаю взгляд на огромное зеркало, будто только сейчас вспомнила, что за ним стоит Шон, который видит и слышит каждое слово. Кусаю нижнюю губу. Вот же черт…

– А что насчет его голоса? Он ни разу не заговорил с вами? – У него интересная манера задавать вопросы, без малейших интонаций. Он словно лишний раз подтверждает уже известные факты. Чем мы тут, собственно, оба и заняты. Все ответы я повторяла достаточно часто.

– Изредка. И только поначалу. Когда я еще пыталась бороться.

– Вы могли бы описать его голос?

– Его искажала маска.

– Не может быть, чтобы она искажала его голос настолько сильно… – с растущим напряжением в собственном голосе сообщает мне следователь. Он подается вперед, отчего стул под ним издает тонкий скрип. – Каким он был? Хриплым? Глубоким? Гнусавым? Какая первая характеристика приходит вам в голову?

А что приходит мне в голову?

Бетон царапает щеку. Насильник вжимает мое лицо в пол, словно пытаясь раздавить мне голову. Я не только слышу, но и чувствую, как он возится, как чиркает «молния» его ширинки. Пальцы толкаются, толкаются, толкаются. Что‑то рвется, и я кричу в тряпку, которую он запихнул мне в рот. Давление, еще больше боли. Мне кажется, я сейчас умру; молю Бога или кого там еще, чтобы мое сердце поскорей остановилось.

Пожалуйста.

Пожалуйста, пусть я умру.

– Не знаю.

Лицо детектива постепенно проявляется, делаясь четким. Я моргаю, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло. Неужто я лишилась чувств из-за «Дилаудида»? Этот дядька понял, что я круто под кайфом? О черт, о черт, о черт…

Дверь распахивается, и в комнату врывается Шон. Он встает между мной и следователем, прикрывая меня своим телом.

– Думаю, этого достаточно.

– Она не сказала мне ничего такого, чего у меня не было бы здесь, – обиженно говорит следователь, постукивая костлявым пальцем по черному экрану своего планшета.

Это потому, что рассказывать больше нечего, мудачина.

– Все. Мы здесь закончили, – Шон инстинктивно протягивает руку назад и берет меня под локоть, чтобы помочь подняться. Мы оба сразу понимаем ошибочность этого жеста, но мою руку он не выпускает. – Сейчас я отвезу ее домой.

Мысль о том, чтобы оказаться дома, еще никогда не выглядела такой соблазнительной. Мои веки налиты свинцовой тяжестью, а язык скребет по нёбу куском наждачки. Вот все, о чем я могу сейчас думать: скорей бы улечься в кровать и с помощью сна стряхнуть с себя действие всех этих таблеток.

Я выхожу вслед за Шоном, не говоря больше ни слова. На улице я глотаю воздух, обшаривая карманы в поисках пачки сигарет. Руки вконец онемели, словно я долго на них спала, и мои пальцы двигаются чересчур медленно, превратившись в бесполезные обрубки из мяса и костей.

Шон вздыхает, лезет в карман куртки и вынимает пачку «Питера Джексона» [14]. Протягивает ее мне.

Смотрю на него с недоумением.

– Я знаю, знаю, о’кей? Думаю, нам обоим это нужно, так что просто возьми одну.

Каким‑то образом мне удается извлечь сигарету, не рассыпав всю пачку на мокрый асфальт под нашими ногами. Шон достает простенькую «биковскую» зажигалку и сперва дает прикурить мне, а потом подносит к своей сигарете. Никотин запускает мой мозг – насколько это вообще возможно.

– Очень жаль, что тебе пришлось пройти через это, – говорит Шон, избегая встречаться со мной взглядом.

– Да я вроде бы в чем‑то сама и виновата, разве не так?

Я втягиваю дым в легкие и медленно выдыхаю его, позволяя клубиться перед моим лицом. Смерть в облике сладкой дымки.

– Скажи, это по-прежнему… – Когда Шон заговаривает, в его голосе слышна хрипотца. Он ищет нужные слова – я угадываю по страдальческому выражению лица, – только нужных слов нет, для такого их не найти. – Ты еще помнишь все это? Каждую минуту? Даже десять лет спустя?

– Тринадцать, – поправляю я, выдыхая очередное сладкое облачко. – Да. Каждую минуту.

– Вот же дерьмище.

– У меня не было богатых родителей, чтобы оплачивать счета психиатров. В детской психушке нас радостно накачивали наркотой, пока мы не делались послушными, и на этом лечение кончалось.

– Черт, Лэйн. Я…

– Только не говори, что тебе жаль. Пожалуйста. Они все там сожалеют, – киваю я на здание позади нас. – Им так ужасно жаль. Если б все они прекратили то и дело извиняться и всерьез занялись бы поисками этого парня, возможно, уже давно нашли бы его.

Еще несколько секунд Шон молчит. Потом давит сигарету, ввинчивая ее ботинком в тротуар.

– И ты все это помнишь? – тихо спрашивает он.

Я вполне могу прочесть их на лице Шона – те настоящие вопросы, которые он хотел бы задать, но не решается. Как ты с этим живешь? Как тебе удается волочить на себе такую тяжесть день за днем? Почему ты еще жива?

У меня тоже нет ответов на эти вопросы. А если и есть, то они бы ему не понравились.

– Первое, что помню, – это как я очнулась. Наверное, он вколол мне что‑то, усыпил хлороформом или чем‑то еще, или я просто сама отключилась. Но я помню, что очнулась в подвале. Одна нога привязана к батарее, руки связаны вместе, а в рот он запихал мне какую‑то тряпку, так что я едва могла дышать…

Вижу, как Шон вздрагивает, пытаясь сохранить спокойствие, с трудом удерживая взгляд на моей переносице.

– Значит, ты не помнишь, что было перед этим? Ничего не помнишь?

– Черт, так вот в чем дело? Какой‑то допрос без протокола? – Я в сердцах выкидываю недокуренную сигарету, словно та обожгла мне пальцы.

– Нет. Ничего подобного… – Надеясь успокоить, он кладет руку на мое предплечье, но я сбрасываю ее с себя.

– Шон, – говорю я, уже не пытаясь скрыть усталость, – с меня уже хватит.

Он опускает голову.

– Конечно.

Мы молча идем к его машине. Когда та подает сигнал, приветствуя хозяина, Шон неожиданно говорит:

– Я просмотрел школьную папку Оливии, как и обещал.

Звук этого имени прогоняет сон гораздо лучше любой сигареты. Я отрываю глаза от асфальта парковки и разворачиваюсь к нему.

– И ты оказалась права. Еще два года тому назад она посещала частное учебное заведение. Вот только родители забрали ее оттуда прямо посреди учебного года, чтобы записать в государственную школу.

– Почему? – Я забираюсь на пассажирское сиденье. Охваченная смутным беспокойством, грызу заусенец на пальце, пока тот не отрывается заодно с полоской кожи. Не задумываясь дважды, я сую окрашенный кровью палец в рот и моментально чувствую вкус меди.

– Вот это я и собираюсь выяснить. Сегодня с утра я оставил сообщение Тому Шоу и позвонил в ту частную школу. Договорился о встрече с директором.

– Так ты считаешь… – Я гляжу на свой бедный палец. Ярко-красная кровь продолжает набухать на нем, сколько ни слизывай. Алый полумесяц вновь и вновь расползается по кутикуле, окружая ноготь веселенькой улыбкой. – Думаешь, там смогут рассказать что‑то важное?

– Даже не знаю… – Шон заводит двигатель, потом роняет на меня косой взгляд и округляет глаза. – Ого, что у тебя случилось? Ты в порядке?

Я опускаю взгляд и понимаю, что он говорит о моем пальце. Кровь уже капает на джинсы. Хорошо, что ткань черная и потеков почти не видно.

– Н-нормально. Просто оторвала заусенец. Типа нервы…

– Да тут крови вагон! Ты невзначай содрала кожу с пальца?

– Прости, я… задумалась.

Шон лезет в бардачок и бросает мне на колени маленькую аптечку. Я вожусь с застежкой, стараясь не запачкать все кругом кровью, а затем протираю ранку дезинфицирующей салфеткой. Царапина глубока и длиной с полдюйма. Можно подумать, я действительно пыталась освежевать себе палец.

Вот только я при этом ни черта не чувствовала. Спасибо тебе, гребаный «Дилаудид»!

Тихонько ругаясь, я обматываю палец бинтом, который закрепляю кусочком клейкой ленты. Кровь уже вовсю пропитывает волокна, окрашивая марлю бинта в насыщенный пунцовый цвет. Я зажимаю палец другой рукой и пытаюсь выкинуть эту проблему из головы. И все же, когда я поднимаю взгляд на Шона, выясняется, что хмурая морщина меж его бровей углубилась даже больше прежнего.

– А у тебя самой вообще есть аптечка?

– Какие‑нибудь пластыри я себе найду, – пожимаю я плечами. – Фигня.

– Хочешь, я остановлюсь у аптеки по дороге в гостиницу?

– Нет.

– Ты уверена?

Я делаю глубокий вдох и выпаливаю:

– Хочу поехать с тобой.

Шон опять хмурится, не понимая.

– Что?

– Я хочу поехать вместе с тобой. В ту школу.

– А я никак не могу взять тебя, Лэйн.

– Почему?

– Во-первых, это противоречит всем инструкциям. Во-вторых, это просто неэтично. Нарушение тайны частной жизни – как твоей, так и…

– Частной жизни? Ты же не собрался всерьез читать мне лекцию об уважении чужих тайн?

Я бросаю взгляд через плечо на темнеющее позади здание полицейского участка.

Шон вздыхает. Он понимает, что я права, а я понимаю, что наступила ему на мозоль. Шону не по себе, и это значит, что он готов идти на уступки.

– Только, заклинаю тебя, на этот раз без глупостей. Думаешь, справишься?

Я не знаю. Но ради Оливии могу попытаться.

Прежде, чем я успеваю ответить, Шон выруливает на шоссе.

Кажется, победа на моей стороне.

* * *

Школа выглядит так, как я и представляла себе то место, в котором могла бы учиться Оливия: огромное здание с мраморными лестницами, с каким‑то гербом над входом и надписью «Академия Чего‑то Там», хотя предназначена она для малышни от пяти до двенадцати лет. Перед ней – большой парк с аккуратными рядами деревьев и чисто выметенными дорожками. С каждым шагом по территории школы моя затея выглядит все менее и менее удачной. Предчувствуя недоброе, я следую за Шоном вверх по лестнице и прохожу через парадную дверь.

Должно быть, мы явились посреди занятий: в коридорах пусто и предельно чисто. У вестибюля поразительно высокие стены и световые фонари вместо потолка. Вдоль стен выстроены полки, заставленные разносортными кубками и фотографиями в рамках. Я рассматриваю их: победительница такого‑то конкурса, первый пришедший к финишу в таком‑то соревновании… На каждом фото призеры стоят в окружении других детей с разными оттенками кожи и с широкими улыбками на лицах. Разве в таком возрасте не полагается играть в кубики, а не соревноваться за трофеи? Да уж, похоже, не только детям бедняков приходится слишком быстро взрослеть. С моих губ срывается угрюмый смешок, эхом отдающийся в пустом пространстве холла. Шон оборачивается ко мне, уже успев сдвинуть брови.

– Ничего такого, – объясняю я. – Просто решила поискать Оливию среди лучших учеников. Жаклин тебе говорила, что она – гений математики, да?

Шон идет за мной вдоль стены с полками к математическому разделу. Даты на трофеях – за несколько прошедших лет, но имени Оливии нигде не видно.

В холле раздаются торопливые шаги, и, повернувшись, я вижу спешащую к нам женщину в приталенном костюме. Когда она подходит достаточно близко, я замечаю на ее лацкане школьный герб. Интересно, здесь даже учителям приходится носить школьную форму?

Женщина здоровается еще на подходе, расцветая улыбкой. Она вряд ли старше Шона. Очень белые ровные зубы. Темные волосы убраны назад в простой хвостик, а кожа чуть темнее моей собственной. И эта кожа выглядит просто идеально.

Я давлю укрытый за спиной пораненный палец, пока не начинаю что‑то ощущать.

– Вы, должно быть, детектив Ортис, – говорит она, сияя. Я замечаю, что на ней поразительно много туши для ресниц. То есть это наверняка тушь. Вот только на нижних веках нет ни комков, ни смазанной черты. – Директор Чейни предупредил, чтобы я ждала вас. Я – Ева Маркес, его помощница…

Женщина протягивает руку, и Шон ее пожимает.

– Не могли бы вы сразу же провести нас к нему? Дело очень срочное.

Она кивает. Ее улыбка меркнет: похоже, мисс Хлоп-Хлоп Ресницами наконец‑то догадалась, что речь идет о пропавшей десятилетней девочке. Я уже ненавижу ее.

– Конечно. Разумеется.

Шон идет за ней, а я следую за ним. Эта женщина до сих пор не успела заметить мое присутствие.

Друг за другом мы поднимаемся по широченной лестнице на третий этаж, затем сворачиваем в коридор. Я тяну шею, вглядываясь вперед, но двери по обе стороны наглухо закрыты. Слышится чей‑то голос, громкий и четкий: учитель диктует какой‑то текст, разбивая его на взвешенные, размеренные слоги.

Интересно, по силам ли мне написать хоть одно из этих слов, не сделав в нем сотню ошибок? Скорее всего, нет.

Директор «Академии Богатых Юных Гениев» разместился в кабинете, который и в Белом доме не покажется чем‑то инородным. Впрочем, то, что я поначалу принимаю за директорский кабинет, вскоре оказывается приемной, в углу которой стоит стол мисс Хлоп-Хлоп Ресницами Маркес. На столе – фотография ее кошки. Милота.

Она произносит несколько слов в микрофон на своем столе, а затем ведет нас к двойным дверям в другом конце комнаты. Только когда я встаю на пороге, она вроде бы удосуживается обратить на меня внимание.

– Простите, но у мистера Чейни назначена встреча только с детективом Ортисом, – говорит она тщательно выверенным голосом, глядя на меня с видом безмятежного превосходства.

– Мисс Морено – моя ассистентка, – без какой‑либо запинки сообщает ей Шон. Мисс Маркес глядит на него исподлобья, словно тщась понять: то ли он ее разыгрывает, то ли у детективов действительно бывают помощники.

Что ж, кто‑то ведь должен приносить им кофе. Я одариваю помощницу директора своей самой широкой и неискренней улыбкой.

И тогда она оставляет меня в покое. Я следую за Шоном в кабинет директора, а женщина с громким стуком закрывает за нами двери.

Отличное начало.

Директор Чейни похож на актера из телерекламы, который продает зубную пасту. Или «Виагру». Один из тех жилистых пожилых мужчин, у которых сохранились все волосы до единого; они аккуратно подстриженные и абсолютно белые. Улыбка такая же широкая, белоснежная и ровная, как и у мисс Маркес. Неужели здесь все до единого посещают одного дантиста? Или лоботомиста?

Его взгляд в замешательстве кочует от Шона ко мне и обратно. Надеюсь, Шон опять представит меня своей ассистенткой. Хочу посмотреть, купится ли этот умник на такую уловку. Но, к счастью для всех нас, Чейни решает не задавать лишних вопросов.

– Я следил за этой историей, – говорит он. Встает и пожимает руку Шону, затем отвешивает мне кивок и снова усаживается в любимое кресло. Все же лучше, чем совсем ничего. – Это ужасная трагедия. Оливия была одной из самых одаренных наших учениц, и нам ее очень не хватает.

Говорит о ней так, будто девочка уже мертва. Я понимаю, что стиснула зубы, только когда лицевые мышцы начинают протестовать.

Успокойся. Не теряй самообладания, Шону это не понравится.

– По моим сведениям, Оливия училась здесь…

– С первого по третий класс, – подсказывает директор. – Совершенно верно.

– Но, насколько я понял, в этой школе она проучилась только половину третьего класса?

Чейни кивает с печальным видом.

– Только первый семестр, да.

– Это для вас вполне обычное явление?

Я изучаю кабинет. Здесь висят фотографии выпускных классов за добрый десяток лет. Есть очередная выставка кубков и наградных сертификатов – только победителем тут выходила школа, а не ученики. Награды «За коллективные заслуги в преподавании» и всякое прочее. Полстены занимает окно, а остаток периметра – книжные шкафы, гнущиеся под весом тяжелых томов в кожаных переплетах.

– Что «обычное явление»?

– Когда ученик покидает школу в середине учебного года.

Я перевожу взгляд с Чейни на Шона. У директора прямой искренний взгляд, мол, спрашивайте о чем угодно, – и все же внутри его что‑то гложет. Он даже в своем удобном кресле ни разу по-настоящему не расслабился, будто прямо под мягкой кожей обивки прячутся острия ржавых гвоздей. Уверена, Шон не пропустил эту деталь.

– Таково было решение родителей Оливии, и не мне его оспаривать.

– Иными словами, они так и не назвали вам причину? Не объяснили, что именно в этой школе не соответствовало их ожиданиям?

– Мы превосходим все ожидания, мистер Ортис. Такая у нас работа, и мы ею гордимся.

Сказал – как отрезал, видимо, надеясь заткнуть этим Шона. Ну, он еще не понял, с кем имеет дело.

– Мистер Чейни…

– Доктор, – перебивает Чейни, чтобы внести поправку: – Доктор Чейни.

И смотрит на Шона с хорошо скрываемым снисхождением.

– Доктор Чейни, – не моргнув и глазом, опять начинает Шон. – Из чистого любопытства, во сколько обойдется годовое обучение в этой школе?

Невозмутимо выложив руки на стол перед собой, Чейни называет сумму, которая больше, чем я когда‑либо увижу одной пачкой денег, и, вероятно, превышает половину годового жалованья Шона.

– Это стандартная плата. Внеклассные занятия и пользование школьным оборудованием рассчитываются отдельно. Но к чему этот вопрос? Вы рассматриваете возможность привести к нам собственного ребенка?

– Нет, не то чтобы. Как производится оплата?

– Оплата обязательно должна вноситься перед началом учебного года, причем в полном объеме.

– А если ребенок решит покинуть заведение?

– Дети не принимают подобных решений, мистер Ортис.

Шон едва заметно возводит очи к потолку.

– Я имел в виду, если родители решат забрать ребенка, какая‑то часть вложенных денег им возвращается?

– Я хорошо понимаю, к чему вы клоните. Что ж, кому‑то такая сумма может показаться довольно солидной… – лукавый взгляд директора перелетает с Шона на меня, и становится ясно, что он имеет в виду типчиков вроде нас, – но, вы уж поверьте, тот жизненный старт, который даст наше обучение, стоит каждого потраченного пенни.

– Ну а Шоу когда‑нибудь обращались за возмещением расходов?

Директор издает единственный резкий смешок.

– Мы подвергаем проверке семейные обстоятельства всех наших абитуриентов, и вы, пожалуйста, даже не сомневайтесь: с доходом семьи Шоу подобные суммы не выглядят существенными.

Верится без труда. Я видела, как они живут.

– Тем не менее это выглядит беспричинным расточительством. Тогда как, по моим наблюдениям, Том Шоу не привык сорить деньгами. Принадлежащие ему компании…

– Я в курсе. Как уже говорилось, мы тщательно изучаем наших абитуриентов. Но, простите, о причинах мне известно не больше вашего. Их мне не сообщали. Может, вам стоит спросить самого мистера Шоу?

– Так я и сделаю.

Чейни кивает. На его тонких губах играет самодовольная улыбка. Я бросаю взгляд в сторону Шона.

– Не стесняйтесь обращаться, если у вас возникнут дополнительные вопросы, детектив Ортис, – говорит Чейни, наконец‑то откидываясь в кресле. – Мисс Маркес даст вам мой контактный телефон.

Что, несомненно, подводит итог беседе. Во мне нарастает волна паники.

– Шон… – свистящим шепотом выдаю я.

Легким жестом он заставляет меня умолкнуть и вновь пожимает руку Чейни.

– Я ценю вашу помощь. Вы и сами понимаете, насколько это важно. Все‑таки от этого может зависеть жизнь десятилетней девочки.

– Не стоит благодарности, – широко ухмыляясь, говорит Чейни.

Так и хочется хорошенько врезать по его идеальным винирам.

– Пошли, – тихо бросает мне Шон через плечо. – Уходим.

Опять следуя за ним, я перехожу в приемную мисс Маркес, минуя двойные двери непомерной величины. Та вручает Шону визитку с номером служебного телефона Чейни под тисненым гербом академии. Надо же, как это мисс Флирт не догадалась заодно нацарапать на ее обороте номер собственного мобильника в сопровождении строчки иксов-поцелуев и сердечка!

Оставшись одни, мы спускаемся по лестнице, и наши шаги отдаются в пролетах гулким эхо.

– Ну? – недовольно тяну я. Словно в церкви, мой голос усиливается, резонируя под высокими сводами. – И что это было? Ты видел эту самодовольную рожу? Да он все время ухмылялся, старый извращенец.

– Лэйн… – охлаждает мой пыл Шон, но под усталостью и раздражением я различаю и бодрую, насмешливую нотку.

– Что теперь? Ты же не собираешься на этом успокаиваться?

– Нет. Конечно, нет. На этот счет не переживай.

Мы так и не успеваем дойти до входной двери: позади раздается знакомый перестук торопливых шагов. Мисс Хлоп-Хлоп Ресницами Маркес. Когда она догоняет нас, дыхание у помощницы директора сбито, улыбка исчезла, а волосы – далеко не идеальны: отдельные прядки выбились из хвостика и окружили голову пушистым ореолом.

– Простите, – выдыхает она. – Детектив Ортис…

Чуть не опоздала, думаю я. Вот тебе и номер мобильника.

– Я оставила интерком включенным. Случайно… – Она прочищает горло, опускает ресницы без единого комочка. – Я слышала разговор.

Шон терпеливо ждет. У меня начинает тяжело бухать сердце, а верхняя губа покрывается бисеринками пота. Вот же черт, по ходу, действие таблеток истекает.

Как никогда вовремя.

– Ну, я и… – заламывает руки помощница директора. – Не знаю, может, я не права… то есть это было так давно, и я не думаю, что это как‑то связано с… с… с…

Она умолкает, чтобы перевести дыхание.

– Мне подумалось, я просто обязана вам рассказать…

– Рассказать? – повторяет Шон. В его голосе звучат неподдельные забота и любопытство. Протянув руку к мисс Маркес, он накрывает ее ладонь своей. Я испытываю болезненный укол, но, как и следовало ожидать, ее лицо разглаживается.

– То есть я хорошо помню Оливию, она была такой милой девочкой… – нервно сглатывает она. – Все это так ужасно…

– Милой девочкой? – переспрашивает Шон. – Знаете, в новой школе у нее случались серьезные проколы с поведением.

Мисс Маркес вздыхает.

– Да и здесь тоже. То есть ничего страшного. Даже если здесь ждут, что ученики будут вести себя как доктора философии, они все равно еще дети. Так что Оливия ввязалась в пару драк. Но она была умной девочкой.

«Она есть», – мысленно исправляю я. В моем затылке тем временем зарождается и начинает расти тупая боль.

– Существует причина, по которой родители забрали ее, – наконец выдавливает из себя мисс Маркес.

– Она здесь с кем‑то не поладила? Напала на кого‑то?

– Нет. Да. Не совсем… – Мисс Маркес опасливо оглядывается по сторонам, будто кто‑то мог тихонечко встать рядом и подслушивать.

– Может, продолжим наш разговор на улице? – непринужденно предлагает Шон. Мисс Маркес бросает на меня взгляд, полный недоверия.

– Я буду говорить только с вами.

Шон терпеливо вздыхает.

– Послушайте, Ева… Ничего, если я стану называть вас Евой? Если вы готовы говорить со мной начистоту, в отличие от вашего начальника, я ценю такой порыв и буду в долгу перед вами. Знакомьтесь, это Лэйни Морено. Она биологическая мать Оливии.

Ева Маркес ошеломленно смотрит на меня и молчит.

– Вы ведь знаете, что Оливия жила в приемной семье? Это должно быть указано в школьных документах.

– Таких записей нет, – говорит наконец Ева. – Но я знала. Все знали.

Раздается звонок, и через несколько секунд гул детских голосов заполняет здание школы, похожий на жужжание пчел в гигантском мраморном улье. Не добавив ни слова, мисс Маркес вытаскивает нас за двери – и дальше: по мощеной дорожке к парадным воротам, за ворота и в пустой парк.

Ева спешит по главной парковой аллее к небольшому фонтану, огороженному кованой решеткой с шипами наверху. Мне приходится перейти на бег, чтобы поспевать за ней и Шоном.

– Сейчас у меня обеденный перерыв, – с нервным смешком объясняет Ева такую спешку. – Надеюсь, он не узнает.

– Если по этому поводу у вас возникнут какие‑то неприятности, всю вину я возьму на себя, – заверяет ее Шон, но Ева почти не слушает. Она все еще глядит на меня так, будто я собираюсь ее укусить.

– Боже мой, – бормочет она, обращаясь не столько к кому‑то из нас, сколько к самой себе. – Так это действительно вы. Элла Сантос.

Я теряю способность дышать. Шон уже тянется к моей руке, но я отдергиваю ее, убираю подальше от его цепкой хватки.

– Что? – задыхаясь, выплевываю я. – Как…

– О боже… – Ева буквально как подкошенная падает на одну из узких скамеек, окруживших фонтан. – Мне так жаль. Такая бестактность с моей стороны…

Скрытые длинными рукавами, мои пальцы яростно сжимаются в кулаки и снова разжимаются – почти непроизвольное действие, которому мне никак не получается положить конец. Если эта накрашенная баба не начнет говорить здраво, причем немедленно, я даже не знаю, что еще могу натворить – по чистой случайности.

Ева жует нижнюю губу, но затем решается и делает решительный вдох.

– Случилась неприятность, – наконец говорит она. – Два года назад. С участием Оливии. И одного из учителей.