Снимок до того сильно отфильтрован и отфотошоплен, что не в моих силах определить, когда и где он мог быть сделан. Но на нем я, совершенно точно. Между бровями залегла глубокая морщинка, а еще я щурюсь на ярком солнце. Из-за этого лицо кажется угрюмым и старческим.

Roswell82: Всем привет! Подвезли новые материалы по делу об исчезновении Оливии Шоу! Похоже, теперь у нас есть имя биологической матери: некая Лэйни Морено. И вот тут‑то и кроется настоящая жуть, только не падайте… выяснилось, это та же самая личность, что и Элла Сантос. Помните? Та самая пропавшая девочка, которая после трех лет плена так и не смогла указать на своего похитителя.

Mike6669: Ни хрена себе. От этого дела мне реально не по себе.

Salem_baby: Кто‑нибудь, пихните вверх ветку об Элле Сантос.

Roswell82: Да там уже года два тишина. Может, у кого‑то есть новости об Элле Сантос? Эй, КТО-НИБУДЬ?

Salem_baby: Разве @lostgirl14 не была по уши увлечена этим делом? Ты еще тут, @lostgirl14?

Roswell82: @lostgirl14?? Алло?

Я закрываю все до единого окна программ, стираю следы своего визита на форум из памяти браузера и с силой захлопываю ноутбук. У меня в голове толпится столько вопросов, что трудно сосредоточиться на каком‑то одном. Как? Кто? Как много им известно? Потом – всплеск страха, который рождает во мне мучительное желание позвонить Шону и сказать ему, что я не стану выступать по телевидению. Сказать, что передумала. Сказать, чтобы он поскорее приехал за мной и отвез куда‑нибудь… куда угодно еще.

Как по волшебству в моей руке оказывается мобильник, и я понимаю, что теперь у меня не осталось других вариантов. Я слишком напугана и слишком устала, чтобы бояться того, что скажет Шон. И даже забываю задержать дыхание, слушая гудки.

Щелчок, и я слышу голос. Женский голос. Мелодичное, мурлыкающее приветствие женщины, достаточно уверенной в себе, чтобы ответить на звонок чужого телефона, и это бьет меня под дых с нежданной силой и болью. Я жму на значок завершения вызова и смотрю на гнусного предателя – на притихший на моей ладони телефон, чей значок заряда уже вовсю мигает, подавая сигнал тревоги. Боль концентрируется во впадине под ребрами, и я чувствую себя так, словно поймала Шона на измене. Очень живо представляю себе, как неизвестная мне женщина с подозрением исследует телефон, пролистывает контакты, вглядывается в список последних звонков, изучает текстовые и голосовые сообщения. Надеюсь, я не доставила ему слишком много неприятностей… Нет, вранье. Надеюсь, я доставила ему хренову кучу неприятностей!

Маленькая девочка, скрытая глубоко внутри, под защитным слоем по имени Лэйн Морено, чувствует себя преданной и одинокой.

Вернувшаяся Наталья находит меня свернувшейся калачиком на полу у ножки дивана. Подняв голову, я наблюдаю за тем, как она запирает дверь; часы на DVD-плеере показывают половину первого ночи. Смена с четырех до полуночи никогда не выдается легкой, и моя коллега явно выбилась из сил; макияж у нее под глазами попросту вульгарен.

– Ты как, в порядке?

Я вынуждаю себя кивнуть в ответ, и этой крошечной лжи достаточно, чтобы одиночество окончательно затопило меня и пролилось наружу отвратительной серией всхлипов.

– Эй, ты чего?

Наталья приседает рядом, и волна ее духов колышется надо мной, как вуаль. Под облаком синтетических цветов и мускуса я улавливаю до боли знакомые ноты: сигаретный дым, выпивку и тот особый аромат стрип-клуба, который голодной пиявкой пристает к человеку; он противный, отчасти металлический, с нотками хлорированного средства для уборки сцены. По возвращении домой я всякий раз с трудом избавлялась от него, даже если для этого приходилось ложиться в постель с мокрой головой, но в конце концов привыкла. И вот опять. Какая‑то пара ночей без работы, и я снова начинаю замечать эту вонь.

Мне недостает силы стряхнуть с плеча руку Натальи, когда та решает поддержать меня дружеским объятием.

– Что‑то случилось? Что‑то, о чем ты не хочешь говорить?

С чего бы начать?

– Эй, если хочешь, можешь заночевать у меня. Кровать достаточно просторная.

Сейчас мне просто не хочется снова остаться одной, поэтому я иду за ней в спальню и позволяю усадить себя, как куклу, на край розового покрывала. Наталья тянется ко мне, расстегивает лифчик и снимает его, а затем укладывает меня под красные простыни, которые оказываются на удивление мягкими. Подушка пахнет ее кондиционером для волос. Я зарываюсь в нее лицом, слушая, как Наталья раздевается сама.

Кровать скрипит и шатается, пока Наталья забирается на нее, уперев в матрас перекинутую через меня руку. Несколько секунд – и она уже спит, нежно овевая мою шею дыханием. Чтобы не разбудить подругу, я изо всех сил стараюсь лежать неподвижно, но стеснение постепенно отступает, лишь стоит теплу ее тела окутать меня. Она шевелится и придвигается ближе; обнаженная кожа касается моей спины, а потом и прижимается вплотную. Она бархатисто-мягкая, но грудь у Натальи по-боевому тверда: с год тому назад она вставила себе импланты.

Я то проваливаюсь в сон, то пробкой выскакиваю из него, не прекращая жалеть об отсутствии возможности встать и сходить за таблетками из тайничка, которые я вызволила из своей квартиры. Но я не хочу рисковать и будить Наталью, нечаянно нарушить наш хрупкий человеческий контакт. Даже не помню, когда в последний раз чувствовала себя комфортно в общении с кем‑либо, и те несколько кратких моментов близости между мной и Шоном вряд ли идут в счет. Так что я и дальше прыгаю у поверхности сна в надежде, что хотя бы мое тело получит заслуженный отдых, даже если разум продолжит свои бесполезные метания.

Мое очередное пробуждение вызвано прикосновением: мягкие, как крылья бабочки, кончики пальцев скользят по моему боку, отсчитывая шаги по ксилофону выступающих ребер: раз-два-три. Я задерживаю дыхание на полувыдохе. Должно быть, Наталья не понимает, что я проснулась, поскольку кончики пальцев продолжают спуск по изгибу моей талии. Мягкая, но уверенная ладонь на миг обхватывает мою грудь, а после скользит вниз к впадине, где сходятся две части грудной клетки, и продолжает опускаться. Я теряюсь в догадках, что делать, как на это реагировать – и ожидает ли Наталья хоть какой‑то реакции. У меня никогда даже мыслишки не мелькало, что она может увлекаться девушками, – если присутствие в ее жизни грубого качка-бойфренда вообще могло браться в расчет.

Тем временем ее рука продолжает свой спуск, продвигаясь к моему пупку, и мои мышцы самопроизвольно натягиваются, стоит пальцам Натальи подобраться вплотную к линии моего шрама. На этот раз она это чувствует.

– Ш-ш-ш…

Дыхание щекочет волоски на моей шее, за чем следует легкий поцелуй, в то время как ее рука ныряет в ложбину меж моих судорожно сжатых бедер.

– Наталья, – шепчу я, переворачиваясь. В почти полной тьме мне слабо видны ее лицо и обида во взгляде. – Я дико устала. Просто хочу поспать, хорошо?

– Конечно. – Простыни шуршат, когда она поднимается. Наталья спит обнаженной, и я угадываю в темноте изгиб ее спины, когда она встает и идет к комоду. Несколько секунд она занимается поисками чего‑то, а потом на цыпочках возвращается в постель.

Когда она протягивает открытую ладонь, я вижу единственную таблетку в самом центре. Что за таблетка, я без понятия. В темноте не определить.

– Открывай. – Кончиками пальцев она касается моей щеки, и я подчиняюсь, позволяя выложить таблетку мне на язык. Наталья берется за мой подбородок и, легонько потянув его выше, закрывает мою окоченевшую челюсть. Акриловые ногти моей коллеги, по обыкновению, длинны и остры.

Мой отточенный в больнице инстинкт срабатывает, и я проглатываю таблетку прежде, чем успеваю обдумать последствия. В детской психиатрической клинике пациенты быстро отвыкают спорить и задавать лишние вопросы.

– Вот и славно… – Наталья прижимает меня к себе и гладит по голове; жест необыкновенно заботливый и показался бы материнским, не будь мое лицо прижато к ее обнаженной груди. Она не выпускает меня из объятий, пока моя голова не тяжелеет, а челюсть не начинает отвисать. Окутанная теплым шелком и ароматом духов, я плавно соскальзываю в сон.

Последнее, что помню, – то, как Наталья бережно укладывает мою голову на подушку.