Трудно дышать. Безумно хочется, чтобы Шон был сейчас рядом.

– Ну пожалуйста, скажи «да»! – умоляет Жаклин, не сводя с меня немигающего взгляда.

– Я… Дайте мне минутку, – со свистом выдыхаю я и выбегаю в коридор.

Путаясь в ногах, я обследую одну дверь за другой, пока не нахожу ванную комнату; заскакиваю туда и запираюсь на задвижку. Сидя на краю ванны, перевожу дыхание. Онемевшими пальцами роюсь за подкладкой куртки, пока не нахожу комочек фольги – сейчас уже неважно, который из них, – и жадно заглатываю все его содержимое, даже не бросив взгляда внутрь.

Сперва я даже стука не слышу.

– Лэйни? – зовет меня кто‑то из-за двери. – У тебя все в порядке?

Это Том Шоу. Я хочу сказать ему, что у меня все просто зашибись. Я хочу сказать, чтобы он отвалил и сдох, но голос отказывается мне подчиняться.

– Лэйн… – На этот раз Шон. – Впусти меня. Прямо сейчас.

Я подхожу к двери и убираю задвижку. Он протискивается мимо, не обращая внимания на мои протесты и ругань, захлопывает за собой дверь. Потом хватает меня за плечи и разворачивает лицом к себе.

– Зачем было так вламываться… – бормочу я сквозь стиснутые зубы. – У меня все хорошо.

Лицо Шона мрачнеет. Он тоже стискивает зубы, а на его шее явственно проступает натянутая струна жилки.

– Что она тебе наговорила?

– Она хочет, чтобы я выступила вместе с ними в телеэфире.

Взгляд Шона фокусируется в каком‑то дюйме от моего лица.

– На телевидении?

– Какое‑то интервью. Им хочется…

– Еще чего! – Шон не повышает голоса, но тот гудит гневом. – Ни в коем случае.

Детектив берет с вешалки полотенце, смачивает уголок холодной водой и прижимает к моим опухшим глазам, ко лбу. Каждое его движение исполнено такой мучительной нежности, что я чуть не плачу. Мне так много хочется сказать Шону, но я боюсь разрушить этот хрупкий момент.

Он и так не мог длиться вечно. Всего через секунду кто‑то начинает колотить в дверь ванной.

– У вас там все нормально? – Голос Тома. Хозяин дома пытается изобразить беспокойство, но в каждом слове сквозит раздражение. Я практически слышу мысли, галдящие за дверью: «Ну, началось, теперь скорую придется вызывать из-за мелкой дурехи, не способной обойтись без истерик».

– Да, – отзывается Шон. – Ей просто нужно перевести дух.

– Вам что‑нибудь принести? – с тревогой спрашивает Жаклин. – Может, немного воды или льда?..

Я слышу, как ее муж недовольно шикает, и не знаю наверняка, кто вызвал его неодобрение – я или Жаклин. Как только мы выходим в коридор, она начинает суетиться вокруг меня с виноватым выражением на лице. Размазанная вокруг глаз тушь делает ее похожей на енота.

– Могу я с вами поговорить? – спрашивает Шон. – С вами обоими. Да, прямо сейчас…

Я присаживаюсь на корточки в углу гостиной, пока Шон и Том Шоу сердито спорят о чем‑то вполголоса. Жаклин разливает в высокие кружки кофе, добавляет сливок и немыслимое количество темного тростникового сахара. Молча протягивает мне чашку, но я качаю головой. Засунув руки в карманы, я играю с опустевшей фольгой, которую забыла выбросить; разрываю ее на тысячу клочков, которые, вероятно, навсегда прилипнут к подкладке.

– Мы собираемся вновь выступить по телевидению, – говорит Том Шоу. – И на этот раз я хочу, чтобы нас было трое. Если Лэйни не против, конечно.

Судя по тону сказанного, вариантов у меня не так уж и много.

– Крайне неудачная идея, – выставляет ладонь Шон. – Я не позволю. Это поставило бы под удар…

– Вот уже несколько дней журналисты только и делают, что гоняются за нами. Пора бы их обрадовать.

Скрипнув стулом, мистер Шоу начинает подниматься на ноги.

– …безопасность Лэйни, – невозмутимо завершает фразу Шон.

– Как мне представляется… – повышает голос мистер Шоу: он будто обращается ко мне, не желая говорить напрямую. – Сейчас все зависит только от самой Лэйни. Лучше бы нам спросить ее мнения.

Не отрываясь, я гляжу на свои руки – вернее, на самые кончики пальцев, их единственную часть, торчащую из рукавов куртки.

– И речи быть не может, – произносит Шон над моей головой. – Она не…

Оборвав себя, он тут же начинает заново, но и на этот раз не добивается большого успеха:

– В ее нынешнем состоянии…

– Если ты считаешь, что я не способна сама принять решение, так и скажи, – слышу я собственный голос.

В наступившей тишине я скорее чувствую, чем вижу три обращенных ко мне пристальных взгляда. Они рассекают воздух не хуже стальных ножей.

– Я согласна, – объявляю я. – Если тебе кажется, что это поможет.

Шон выдыхает. Судя по звуку, все последнее время он вообще не дышал.

– Я должен обсудить это с кем‑нибудь, – наконец говорит он. – Отойду позвонить, а ты даже не думай выходить из этой комнаты, пока я не вернусь.

Мысленно я умоляю его не уходить, не оставлять меня наедине с этими двумя. С другой стороны, я только что согласилась выйти с ними к прессе.

Том Шоу встает, идет к шкафу, достает наполовину полную бутылку и отправляет добрых три унции напитка в свою чашку кофе, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Жаклин.

– Эй, – зовет он, поднимая бутылку повыше. – Хочешь немного?

– Том! – недовольно шипит его жена.

– Она все‑таки наша гостья. И, судя по всему, ей не помешало бы выпить.

Я встаю, полная благодарности, и мистер Шоу наливает в стаканчик не более чем на мизинец своего пойла. Мне такой глоточек – как слону дробина, но я все равно беру его и опрокидываю в себя.

– Ну вот, – говорит он. – Мы все сейчас перенапряжены. Я знаю, что мы слишком многого от тебя требуем… – Его измученный взгляд задерживается на моем лице, словно стремясь разобрать, что творится у меня в голове. – И поверь, я этого не забуду.

* * *

Пресс-конференция состоится на следующее утро в полицейском участке. Я следую за Шоном по дорожке, ведущей к его машине. Таблетки десятикратно приумножили действие выпивки, и я сильно навеселе. Шон помогает мне усесться на пассажирское сиденье. Если он и заметил, что я под кайфом, то не подает виду.

Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза. Машину плавно качает на волнах, как настоящую лодку, хотя она еще даже не движется. Шон спокойно закрывает свою дверцу и поворачивает ключ в замке зажигания. Только потом, когда машина заведена, он сжимает пальцы в кулак и бьет по рулю, оглашая окрестности горестным воплем гудка.

– Проклятье! Не надо было мне соглашаться везти тебя к ним.

– Все в порядке, – роняю я. В голове такой туман, что меня сейчас ничего не колышет. Как раз то, что надо.

– О чем ты вообще думала? Позволила загнать себя в угол. Ты должна была им ответить: «Нет, ни за что».

– Мне не хотелось им отказывать. Зачем? Я стараюсь помочь.

– И кому, по-твоему, это поможет?

По-прежнему не поднимаю век, но всем телом ощущаю, как машина отъезжает от тротуара. Инерция прижимает меня к спинке сиденья, и я позволяю себе безвольно откинуться на подголовник.

– Лэйн… – тихо говорит Шон. У меня не выходит определиться, сколько прошло времени: таблетки, что с них взять. Когда я разлепляю один глаз, за окном моей дверцы, точно калейдоскоп, кружат рассеянные оранжевые огни. – Проснись. Мы уже на месте.

– Как это произошло?

Вопрос удивляет меня не меньше, чем Шона. Даже не поворачиваясь в его сторону, я могу судить, что в нем растет напряжение. Он прекрасно понял, что я имела в виду.

– Мне нельзя делиться с тобой подробностями. Ты ведь понимаешь.

– Я…

Уже собиралась заявить, дескать, я имею право это знать, но такого права у меня нет. И ничто, абсолютно ничто не обязывает Шона что‑то мне рассказывать.

– Она исчезла из школы.

– Я об этом читала.

На периферии моего зрения Шон нервно трет глаза.

– Ты не должна никому это повторять, ладно?

– За кого ты меня принимаешь?

Вот уж действительно, за кого?

– Никто не знает точно, как это случилось. Похоже, она ускользнула с территории где‑то между последним уроком и… – Конец фразы повисает в воздухе. – В тот день Оливию должна была подобрать у школы ее тетка.

– Об этом я тоже прочла.

– Ее зовут Хасинта, она приходится Жаклин сводной сестрой. Учится в колледже. И начиная с прошлого года забирает Оливию из школы. В тот день она приехала как обычно, но девочка не появилась. Хасинта подождала с четверть часа, а потом зашла внутрь…

Шон умолкает, представляя мне шанс самой догадаться об остальном. Могу вообразить. Беспокойство с плавным переходом в панику. В ужас. И с того момента этот ужас только нарастал; он и теперь еще растет, с каждой минутой, часом и днем. Ужас растекается все шире, пока не поглотит все.

Я, разумеется, без понятия, каково это. Знаю только, как ужас выглядит с другой стороны. Наверно, чем‑то сродни: время течет все дальше, и мало-помалу ты начинаешь понимать, что никто тебя не найдет, никто не поможет. И тогда перестаешь ждать, а время превращается в бездонный мрак пустоты, которая набрасывается и пожирает тебя.

Вот только в детстве время течет намного, намного медленнее.

Голубые огоньки на приборной панели расплываются перед глазами набором вконец размытых пикселей, и я вспоминаю, что пора бы моргнуть. В машине царит покой, заполненный разве что ровным гулом двигателя. Белый шум. Стряхнув с себя оцепенение, Шон поворачивает ключ, и даже шум отключается, наконец‑то оставляя нас наедине.

– Еще не поздно передумать, – говорит он. – Вообще‑то, я настоятельно советую все отменить.

– Не знаю. Я даже не уверена, будет ли от этого хоть какой‑то толк… – Когда я поворачиваю голову, четкий профиль Шона ясно выступает на фоне окна. – Но вряд ли смогу спокойно жить дальше, если не попытаюсь. Пусть для меня самой уже слишком поздно, все‑таки…

– Не говори так.

– Они, должно быть, любили ее. Ну, то есть ее фотки развешаны по всему дому. И я видела ее комнату. Оливия жила как принцесса. Они дали ей все, о чем она только могла попросить.

Надеюсь, в моих словах не слишком много горечи.

– Ты важна ничуть не меньше, – объявляет Шон. – И так было всегда. Ценность человека не определяется тем, водятся ли деньги в его семье.

– Неужели? – поднимаю я бровь.

– Это правда. И мне известно, что я изъясняюсь как ходячее клише, но деньги – не волшебное средство от всех напастей. Они не гарантируют безопасность, и Оливия – живое тому доказательство. Не гарантируют счастье.

– Ты считаешь, она не была там счастлива? – Это как резкий толчок в грудь. Мои чувства хлещут через край, и даже таблеточное марево, всегда такое надежное, бессильно помочь. Все равно что пытаться остановить нож листком папиросной бумаги. Я ерзаю на своем сиденье, судорожно сжав обеими руками подол куртки.

– Как знать? Первым делом я поговорил с ее учителями. Школьный психолог сказал, что у Оливии скверный характер. Ее считали нарушительницей спокойствия и чуть не отстранили от занятий за нападение на другого ребенка… – качает головой Шон. – Прости, ты вряд ли хотела такое услышать, но это правда. Поверь, счастливые дети не пытаются тыкать карандашом в глаза своим одноклассникам.

– А она пыталась?

– Да. Я немного разбираюсь в том, как работают государственные школы, и должен заметить, ученику нужно чертовски сильно облажаться, чтобы его отстранили от занятий.

– Поверь, я в курсе, – говорю я и тут же жалею об этом. Хотя сомнений нет: все мои проделки до единой подробно описаны в моем личном деле, подшитом внутри его аккуратной папочки. – Мне жутко стыдно. Я знаю, что учителя старались как могли, но к тому времени все их старания были уже напрасны.

Шон не отвечает мне, глубоко задумавшись. Я поднимаю на него недоуменный взгляд.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Оливия училась в государственной школе. Конечно, в самом богатом районе города, и тем не менее…

Я рывком подаюсь вперед, отлепив затылок от подголовника.

– Если ее родители такие состоятельные… почему Оливия не училась в каком‑нибудь модном частном интернате?

Шон хмурится, угрюмо о чем‑то раздумывая.

– Да. Вот именно…

Не дожидаясь моей реакции, он выходит из машины. Я следую его примеру. На улице почти морозно, и моя шея, избалованная прекрасным рабочим обогревателем в машине, мигом покрывается гусиной кожей.

– Что будешь делать? – интересуюсь я, пряча руки в еще теплые карманы.

– Я собираюсь в этом разобраться.

Не говоря больше ни слова, Шон провожает меня до двери Натальи. Фонарь над крыльцом не зажжен, за окном тоже темно.

– Если мне стоит о чем‑то знать, ты позвонишь, – говорит он тоном, не терпящим возражений.

Я киваю.

– Пообещай.

– Обещаю, – эхом отзываюсь я. И тут ни с того ни с сего Шон притягивает меня к себе и, обняв, замирает, словно тоже боится выпустить.

Дом пуст, поэтому я использую выданный мне ключ от двери на заднем дворе. Не похоже, чтобы с нашего расставания Наталья побывала дома. Я бросаю одолженную майку и собственную грязную одежду в стиральную машину, радуясь, что, никем не замеченная, могу разгуливать по дому в одних лифчике и трусах. У моей подруги старый ноутбук «Эппл», и система, к счастью, не запаролена; очень скоро я открываю окно браузера и захожу на сайт форума «Разговор-о-заговоре».

В теме обсуждения пропажи Оливии Шоу появилось тревожаще много новых постов, а в уголке экрана настойчиво мигает значок нового сообщения. Предчувствие чего‑то недоброго охватывает меня еще до того, как я подвожу курсор к заголовку темы. Страница загружается маленькую вечность, и в результате я, совершенно неожиданно для себя самой, таращусь на собственное лицо.