Натальи дома нет; вероятно, уже слиняла на работу. Заглянув в ее спальню, я обозреваю кровать со смятыми красными простынями, небрежно свисающими из-под розового покрывала, кучу одежды на стуле, косметику на комоде, разбросанные по полу туфли.

Мне очень не по себе, чистая правда, но… нюхнув себя под мышкой, я понимаю, что иного выхода у меня попросту нет. На цыпочках, как вор, я пробираюсь сквозь завалы и украдкой заглядываю в ящики шкафа. У Натальи нет ни одной простецкой футболки – все с лямочками, с кружевами или с огромными вырезами декольте. Я выбираю дешевый с виду топик, по которому, надеюсь, хозяйка не станет сильно скучать, и надеваю его под куртку. Расческа у Натальи из розовой пластмассы, она крохотная и будто специально создана для ее вялых светло-русых локонов, а не для моих спутанных джунглей, но я все равно скребу ею свою шевелюру, покуда кожа на голове не взывает о пощаде. Коллекция духов у Натальи занимает половину комода: дорогие штучки – «Шанель», «Кельвин Кляйн» и марки, о которых я никогда даже не слышала. Должно быть, она целое состояние спустила на эти флакончики. Я выбираю один наугад и осторожно брызгаю на запястье, чтобы мазнуть себя за ухом. Устыдившись содеянного, бегу в ванную и протираю смоченным полотенцем надушенные участки, но аромат держится, намертво прилипнув к коже и волосам.

Глянув на экран телефона, я понимаю, что до приезда Шона у меня всего пара минут. Детектив звонил вскоре после моего пробуждения, взбешенный отсутствием реакции на целых три оставленных им голосовых привета; после сообщения Жаклин я даже не стала их слушать. И до сих пор не могу взять в толк, зачем сказала «да».

Накинув куртку, я рассовываю вкусняшки по потайным дырам: лишь бы не перепутать, «Оксикодон» [9] в левом кармане, а «Ксанакс» – в правом. Вылитая Алиса в гребаной Стране чудес. Съешь меня, выпей меня!

Дожидаясь прибытия Шона на улице, я то и дело принюхиваюсь к воротнику своей куртки: стойкий запах парижского борделя. Для чего я все это делаю? Чтобы полюбоваться на убитых горем родителей пропавшей девочки? Ради мужчины, который старше меня на десяток лет минимум, а в придачу еще полицейский и, возможно, женат?

Что со мной не так?

Подъезжает машина Шона, и я чуть ли не бегом спешу к обочине. Детектив по-прежнему в своем рабочем костюме, на нем официального вида рубашка и брюки, он мрачен и трезв. Как только я, забравшись внутрь, прикрываю дверцу машины, ноздри Шона раздуваются, а хмурая линия меж бровей становится глубже. Мое лицо вспыхивает от стыда.

– Что, черт возьми, случилось у тебя дома?

– Какие‑то придурки разбили мне окно, – лепечу я, разглядывая свои колени. – Ну, я и решила поспать у подруги. У знакомой по работе.

– По работе… – кривит губы Шон, и мне определенно не нравится нотка осуждения в его голосе. – По-твоему, у нее безопаснее?

– Не опаснее, чем везде, – раздраженно фыркаю я. – Просто не хотела торчать дома одна, понятно?

Шон отъезжает от тротуара, и в течение какого‑то времени никто из нас не пытается заговорить. Минута жутко неловкого молчания. Он не ставит музыку и не включает радио. Кто же водит машину без музыки? Даже если это джаз, классика или еще какая‑нибудь нудятина, от которой только в сон клонит.

– Давай заранее все обсудим, – предлагает Шон, сворачивая на шоссе. – Ты ведь понимаешь, что им сейчас очень, очень непросто.

Я захлебываюсь воздухом. Знала же, что меня ждет, и по этой самой причине чуть не решила отказаться от всей затеи. Хотя еще не поздно последовать полученной инструкции, попросить Шона доставить меня домой – и все, баста. Дальше пусть разбираются без меня.

Но я уже знаю, что не смогу так поступить. Пускай в моей голове кавардак, а сама я – серийная неудачница, готовая простить себе что угодно, – но только не это. Я не смогу теперь отказаться от нее, от моей… от Оливии. Нужно довести дело до конца, каким бы тот ни был. Как бы больно мне ни было.

Не подозревая о моем внутреннем смятении, Шон твердит свое:

– Знаю, у меня нет морального права просить тебя об этом, но подумай об их чувствах, прежде чем что‑то сказать. Помни, они ничего о тебе не знали. Это было «слепое» удочерение, так что…

– А они даже не интересовались.

Шон впирает в меня холодный, тяжелый взгляд, и я устраиваюсь поудобнее на своем сиденье, скрывая тем самым дрожь, которая устроила у меня меж лопаток спринтерский забег.

– Я хочу сказать, они не знали, Лэйн, ты поняла? Не знали. У них не было желания делать тебе больно или отбирать у тебя ребенка.

Грызущий меня вопрос материализуется на губах:

– Тогда почему они так хотят со мной встретиться?

– Они считают, что ты имеешь право быть в курсе расследования этого дела. Такое же, как и они сами. Жаклин была очень… расстроена, когда узнала правду о рождении Оливии. Наверное, она по-своему пытается загладить свою вину перед тобой.

Шон бросает на меня осторожный взгляд, и я благоразумно прикусываю кончик языка заодно с танцующим там язвительным замечанием.

– В общем, будь добра, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь, мне самому приходило это в голову, и не раз. Да, я знаю, все это несправедливо. Знаю, как ужасно с тобой обошлись, с самого начала. Но запомни, пожалуйста: эта женщина только что потеряла ребенка.

– Потеряла? Вроде ты собирался вернуть ей пропажу… – Я в оба глаза разглядываю профиль Шона, пока тот ругается сквозь стиснутые зубы.

– И верну.

– Но?

– Даже после ее возвращения уже ничего не будет как прежде. Всем нам еще долго придется это расхлебывать.

– Ну разумеется. Та, другая Оливия потеряна навсегда. Лучшее, на что ты можешь надеяться, – это вернуть родителям пустую, изгаженную скорлупу.

– Я никогда этого не говорил.

– Но ты так думал.

Долгое время Шон молчит. Затем резко выворачивает руль, и я чуть не слетаю с кресла.

– Ты что, спятил? – протестую я.

– Ремень надо пристегивать.

– О, так теперь ты пытаешься мне мстить? Правда глаза колет?

Обернувшись ко мне, он лихо пролетает перекресток, не заметив готовый смениться сигнал светофора.

– Значит, такой ты себя считаешь? Изгаженной?

С горькой усмешкой я шлепаюсь назад на свое сиденье.

– Лэйн! – рявкает Шон. Нам отчаянно сигналят, вынуждая его устремить взгляд на дорогу впереди.

– Ну, уж какая есть.

Шон мечет в меня резкий, короткий взгляд. Прочесть выражение его глаз у меня не выходит.

– Никто так не считает. Кроме тебя самой.

Судя по тому, как он произносит эти слова, в них почти стоит поверить.

Мы въезжаем в Хантс-Пойнт. Будто в сказке, дома вырастают из ровных, аккуратно подстриженных живых изгородей. На подъездных дорожках стоят роскошные автомобили. Во многих домах светятся окна, и я вижу, как люди внутри ужинают, смотрят телевизор. Пары, большие семьи. Жизнь среди удобств и роскоши, которые уже настолько для них привычны, что стали практически незаметными, как воздух или свет.

Я для них – нечто вроде диковинной глубоководной рыбы: чужеродная, не поддающаяся пониманию тварь.

Оставшиеся два квартала мы минуем в гнетущем молчании, и вот уже дом Шоу нависает над нами, темный и запретный. Лишь одно окно тускло светится за тяжелыми шторами.

В этом доме нет счастья. Возможно, здесь больше никогда не будет счастья, понимаю я вдруг, и эта мысль ранит сильнее, чем можно было ожидать.

Мы выходим из машины, и я запахиваю куртку плотнее, защищаясь от прохладного апрельского ветерка. Засовываю руки в карманы, чтобы нащупать за подкладкой карманов едва ощутимые комки пакетиков с таблетками. Мое химическое спасение. Как‑нибудь справлюсь.

Слышите? Я справлюсь, справлюсь, справлюсь.

Шустрые мурашки бегут вверх по рукам, вниз по ногам, носятся и по спине, и по животу. Не отстает и шрам, тут же начинает чесаться. Шон обходит машину, чтобы присоединиться ко мне, и неожиданно его ладонь взлетает мне на локоть. Я выпускаю из пальцев комочек смятой фольги с «Ксанаксом» внутри и вытягиваю из кармана руку, чтобы он мог взять ее в свою. Пожатие у Шона сильно и горячо, ладонь сухая. Его пальцы сплетаются с моими, и сковавший мне душу холод начинает медленно отступать.

– Помни, что я обещал. Отвезу тебя домой в любой момент, только скажи.

Мы проходим опрятной извилистой дорожкой, направляясь к массивной парадной двери. Шон дергает шнурок колокольчика, эхо от звона которого не выбирается наружу.

Мое сердце стучит в груди птицей, которая в панике вновь и вновь бьется о прутья клетки. Ударам пульса я веду строгий учет: один-два-три-четыре-пять-шесть… На седьмом ударе раздается негромкий щелчок, и дверь приоткрывается, проливая к нашим ногам тонкий ручеек теплого света.

Лицо, возникающее в дверном проеме, уже знакомо мне по фотографиям из ленты новостей. Взгляд Жаклин перебегает с Шона на меня и обратно, после чего она поспешно распахивает дверь – достаточно широко, чтобы мы могли пройти.

Шон аккуратно, но твердо высвобождает свою ладонь из моей хватки, и я смущенно прячу руку обратно в карман.

Жаклин жестом приглашает нас войти.

Теперь у меня есть возможность рассмотреть ее получше. Она маленькая, всего на полдюйма выше меня, и довольно худая. Только худоба миссис Шоу отличается от моей, достигнутой не без помощи диеты из «Твиззлеров» [10] пополам с обезболивающими таблетками, – эта женщина стройна, как на картинке в модном журнале. На ней темные брюки и кремового цвета свитер, а под горлом – маленький золотой кулон, который я узнаю: это крошечная иконка с ликом Девы Марии. Миссис Шоу нервно играет с ним, наматывая цепочку на ухоженные пальцы. Я задерживаю взгляд на ее руках с изящными запястьями и бледными полумесяцами ногтей. До чего же мягкие у нее руки.

– Детектив Ортис, – негромко произносит она высоким, почти детским голоском, знакомым мне по автоответчику. Пожимает детективу руку. – Огромное вам спасибо. Знайте, что мы с мужем высоко ценим вашу помощь.

В поисках упомянутого мужа я выглядываю за плечо миссис Шоу, но в глубине холла никого нет.

Наконец она поворачивается ко мне.

– Лэйни… – нерешительно говорит она, словно с трудом подбирая подходящий к случаю тон. Неуверенно выставляет вперед ладонь, и я тоже жму протянутую руку: только живое прикосновение даст мне понять, до того ли она мягкая, какой кажется.

У миссис Шоу огромные, как у лани, окаймленные густыми ресницами карие глаза, которые смотрят на меня почти умоляюще. Каким‑то чудом им удается создать впечатление несмелого взгляда снизу вверх. Блестящие темно-каштановые волосы собраны в тот же пучок, что и на памятном газетном снимке, только теперь я вижу, какие они на самом деле длинные и густые.

Мать Оливии, думаю я, не в силах смириться с тем, до чего все это странно. И, должно быть, мы обе размышляем сейчас об одном и том же.

– Я бы хотела извиниться. Хорошо понимаю, какой неожиданностью это все для тебя стало, – мягко говорит она. К моему изумлению, эта дежурная фраза в ее устах звучит совершенно искренне. – Спасибо, что согласилась встретиться со мной.

– Ничего, все в порядке, – говорю я. По сравнению с ее гармоничным голоском мой звучит хрипловато и визгливо.

– Пойдемте со мной, мы могли бы поговорить в гостиной. Не желаете ли чего‑нибудь? Может быть, напитки?

– Миссис Шоу… – возражает Шон, и я бросаю на него благодарный взгляд. Выпить сейчас – не лучшая идея.

– Пожалуйста. Это меньшее, что я могу сделать.

– Тогда простую воду, нам обоим. Если вас не затруднит.

Я не могу не крутить головой по пути в глубины их жилища. Здесь выросла Оливия. Это место она называла своим домом. Только его она и знала, принадлежа к числу великолепных персонажей волшебных сказок. Мы с Оливией – жители совершенно разных миров, говорим на разных языках, и на любую прочную связь между нами смешно даже надеяться.

Впрочем, будь у меня хоть малейший шанс обнять ее…

Уже в миллионный раз я гоню от себя эту мысль. Обнимашки ничего бы не изменили для нас обеих, – во всяком случае, не к лучшему.

Из просторного холла мы попадаем в громадную гостиную, обставленную мебелью из сверкающего стекла и лакированного темного дерева. На стенах висят огромные картины, которые выглядят для меня хаосом цветных подтеков и пятен, – но, опять же, я и сама живу в квартире с плесенью на потолке. Мистера Томаса Шоу мы находим в следующей комнате, где вдоль стен выстроились книжные шкафы. Он встает со своего кресла за массивным письменным столом, закрывая крышку ноутбука.

Жаклин бормочет что‑то неодобрительное.

Заметив свое отражение в стеклянной панели одного из книжных шкафов, я не могу винить этого парня, если он предпочитает держаться в стороне.

Тем временем он пожимает руку Шону.

– Детектив…

Поворачивается ко мне.

– А ты, должно быть, Лиана?

– Лэйни, – поправляет мужа Жаклин.

Он и мне протягивает руку.

– Добро пожаловать в наш дом, Лэйни.

Я заставляю себя поднять ладонь, и мы заключаем рукопожатие. После чего мистер Шоу, кажется, с удовольствием протер бы руки дезинфицирующим средством. Мне почти жаль его.

Сердечко опять выкидывает тот прежний фокус, с птицей в клетке. Я неловко опускаю руку, но, к моему огромному облегчению, Шон тут же ловит ее. И стискивает в своей. В любое время. Ты только скажи.

Скриплю зубами. Я уже далеко зашла и так просто не сбегу.

Уже вчетвером мы переходим в гостиную. Жаклин приносит два стакана воды и бокал для Тома Шоу, наполненный чем‑то темно-янтарным. Себе, отмечаю я, она ничего не налила.

– Когда я впервые услышала твою историю, – говорит Жаклин, – я была… У меня не хватает слов.

Ее кроткий голос звучит в полной тишине.

– Я была в ужасе. Ведь я и понятия не имела. Нам сказали, биологическая мать настаивает на «слепом» удочерении и не желает иметь никаких контактов с нами ни до, ни после. Мне бы стоило догадаться, происходит что‑то неладное. Я должна была…

– Джеки! – с укоризной обрывает ее Том Шоу, опуская бокал.

– Я понимаю. Ни к чему было тебе об этом рассказывать. Это только пробудило у тебя плохие воспоминания… – Оборвав себя самостоятельно, она прикрывает рот обеими ладонями. – Мне так жаль. Не знаю, как могла бы загладить свою вину перед тобой.

Про себя я повторяю слова, сказанные Шоном, снова и снова, как мантру. Думай о том, что она чувствует. Она только что потеряла ребенка. Но слова растворяются в общем ворохе ничего не значащих звуков.

Как ей загладить свою вину? Ну, для начала она могла бы получше присматривать за своей дочерью – то есть за моей, черт возьми, дочерью. И не позволить какому‑то уроду забрать ее. Знаю, Жаклин этого не заслужила, и я вполне в состоянии сдержаться, не выдать эту тираду вслух (из уважения к Шону хотя бы), но мысленно я ей уже ответила.

– Хочу, чтобы ты знала, в этом доме тебе всегда будут рады. И неважно… – Ее голос дрожит, готовый сорваться. – Что бы ни случилось.

Я догадываюсь, что она имеет в виду, и Шон тоже. Мои мысли устремляются к сверточку из фольги в левом кармане куртки. Или все‑таки в правом?

– И я безмерно, безмерно благодарна тебе за твою жертву, – заканчивает Жаклин. У меня не сразу получается сообразить, что она говорит о моем решении помочь следствию.

– У меня не было выбора, – шепчу я с опущенной головой. Даю ей повод неверно истолковать мои слова, что она сразу и делает.

– Они не имеют права тебя заставлять! Или имеют?

Шон спешит вмешаться.

– Это было собственное решение Лэйн… Лэйни, – ровным тоном говорит он. – Уверяю вас, ее никто не принуждал.

– Уж лучше бы так! – Жаклин разгорячилась, как курица-наседка, хлопочущая над цыплятами. – Если Лэйни не оставили выбора, я не стану этого терпеть, независимо от…

– Так нужно для расследования, – возражает Том Шоу. Он поворачивается к жене, но его голос звучит так, будто он обращается ко всем нам. – И я думаю, пусть даже шанс невелик, если это поможет нам в поисках Оливии…

Том бросает на меня многозначительный взгляд. Этот парень не похож на Жаклин. Он ясно дает понять, кто здесь приоритет: это его дочь, а не странная смуглая девчонка, которая выглядит так, будто побиралась на улице.

– Тем не менее, Лэйни, я ценю этот твой шаг. И знаю, как тебе нелегко.

Я отчаянно хочу, чтобы это прекратилось. Для чего меня сюда привели – чтобы обменяться вежливыми, ничего не значащими словами? Я бросаю косой взгляд в сторону Шона; детектив, кажется, испытывает ту же неловкость и наверняка думает точно о том же, что и я.

Жаклин поспешно встает; первое ее неловкое движение на моей памяти.

– Лэйни, если хочешь, я помогла бы тебе осмотреться?

Шон едва заметно кивает. Я встаю и на негнущихся ногах следую пощелкиванию ее поступи – прочь из комнаты. На этом сверкающем полу мои ботинки выглядят громадными, грязными и грубыми.

– Быть может, взглянешь на семейные снимки? – негромко вопрошает Жаклин, приступая к подъему по огромной винтовой лестнице. Она недоуменно оглядывается через плечо, и я не могу выдавить из себя ни слова – просто следую за ней по ковровой дорожке на второй этаж. Перед каждой фотографией в рамке, что развешаны вокруг, она останавливается, чтобы тут же пуститься в рассказы и объяснения, где это было снято и когда, и «тут у нее очень забавный вид, ведь я только что заставила ее намазаться солнцезащитным кремом, и это сильно ее разозлило».

Но почти ничего из сказанного не достигает моего сознания. Все, на что я могу смотреть, – это лицо Оливии. Ее карамельная кожа, ее безумные вьющиеся волосы – такие же, как у меня, только светлее, с теплым золотистым отблеском в торчащих во все стороны, закрученных штопором локонах. Таких красок нет в списке моих семейных черт. И глаза. У Оливии бледно-серые глаза, которые на ее смуглом лице кажутся даже светлее и больше. Мои собственные – точная копия маминых, они настолько темные, что зрачок едва можно отличить от радужки.

Я гляжу на Оливию и с каждой секундой, проведенной за изучением черт ее лица, подмечаю все новые, для меня чужие. Ладони делаются липкими, вдоль позвоночника выступают капли пота, а в задней части горла неудержимо нарастает тошнота. Слава богу, я ничего не пила.

Меня осеняет, что я еще никогда не была настолько близка к тому, чтобы увидеть лицо своего похитителя.

Жаклин неверно истолковывает мои муки и совершает большую ошибку. Она вытягивает руку и гладит меня по спине, несомненно, желая ободрить.

Я подпрыгиваю, будто гадюкой ужаленная. В свою очередь Жаклин издает тоненький писк и, отпрянув, едва не теряет равновесие.

– Вот гадство, – хриплю я. – Мне так жаль. Я не специально…

– Нет-нет. – Жаклин пытается взять себя в руки. Тянет вниз подол свитера, а затем снова принимается играть со своим кулоном, дергая тонкую цепочку с такой силой, что я пугаюсь, не порвала бы. – Мне, право, не стоило… нужно было подумать, прежде чем… Я не хотела тебя пугать, Лэйни.

«Пугать», значит? Ну, пусть поживет в неведении. Любые другие объяснения могут причинить больше боли, чем Жаклин способна сейчас вынести.

– Она настоящая красавица, – задыхаясь, выдавливаю я. Это требует всех моих сил, и тошнота поднимается еще на ступеньку выше, но лицо Жаклин тут же начинает светиться от облегчения. Ее глаза полнятся слезами, и она сильнее прежнего сжимает свою цепочку.

– Да, она красивая. И большая умница в придачу. Изучает математику по продвинутой программе. Учителя всегда говорили, что она развита не по годам, и даже… – Умолкнув, она низко свешивает голову, и я замечаю след от слезы, пробежавшей по тщательно припудренной щеке. Потом Жаклин втягивает немного воздуха, собираясь с силами, и выпаливает: – Должно быть, ты ужасно скучала по ней. Мне так жаль; я никогда не поступила бы так с тобой, если бы только знала…

– Я была совсем юной… – Звучит так, словно моим голосом завладел кто‑то другой. Слова отгорожены от меня стеной, глушащей все эмоции. – И не смогла бы позаботиться о ней. Тогда я и сама еще была ребенком.

Жаклин бросается ко мне и заключает в объятия. Это так неожиданно, что я застываю и деревенею, готовая сквозь землю провалиться. В нос бьет запах дорогих духов, а грубый шерстяной свитер скребет мне щеку.

– Мне так жаль…

По судорожным движениям свитера я догадываюсь, что она всхлипывает. Жаклин рыдает на моем плече, будто я способна чем‑то ей помочь. Будто ждет, что я начну утешать ее или типа того. Поплакав еще немного, утирает слезы, размазывая по лицу косметику, и отстраняется.

– Зайдешь? – Она кивает на ближайшую дверь. – Я бы хотела кое-что тебе показать.

Не дожидаясь ответа, Жаклин поворачивает дверную ручку, и дверь со скрипом отворяется. В комнате темно, но она проскальзывает внутрь и щелкает выключателем.

Комната оформлена в светло-розовых и лиловых тонах, с белой мебелью, похожей на кукольную, и со свисающей с потолка люстрой из фальшивого хрусталя. Все эти розовые сопли – как‑то чересчур для растущей девочки десяти лет.

Комната Оливии.

У меня подкашиваются ноги, а желудок сжимается в камень. Взмокшие ладони приходится вытирать о штанины.

– Войди, – тихо зовет Жаклин. – Я хочу, чтобы ты посмотрела, где она жила все эти годы. Думаю, ты имеешь право это знать.

Каждый шаг требует сверхчеловеческих усилий. На пороге я на мгновение застываю, чтобы опереться о дверной косяк.

Одного взгляда достаточно: Оливия жила как принцесса. Такой жизни я не смогла бы предложить ей и в самых смелых мечтах… Не знаю только, зачем Жаклин считает нужным подчеркнуть это. Чтобы лишний раз потыкать меня носом в мое же бессилие? У Оливии кровать с балдахином и пологом из воздушного розового тюля, огромное овальное зеркало над туалетным столиком с аккуратно расставленными шкатулками для украшений. Здесь же маленькая гардеробная, письменный стол с лощеным «яблочным» компьютером, а на стене – телевизор толщиной в бумажный лист. В широкой, обклеенной стразами рамке – три фотографии улыбчивой Оливии, сжимающей в руках призы за различные математические конкурсы.

Ни фотографий с друзьями, ни плакатов со знаменитостями, которыми девчонки так любят обклеивать свои стены. Все выглядит чертовски дорого, но, не считая уже знакомого лица на фотоснимках, я не вижу здесь ничего, что рассказало бы мне о самой Оливии. Эта комната-картинка из глянцевого журнала может принадлежать кому угодно.

– Я люблю ее, Лэйни, – признается Жаклин. Едва за нами закрылась дверь, ее голосовыми связками словно завладел кто‑то другой. Ее голос больше не тихий и нежный. Под слоем шелка скрывается сталь, и будто крошечные ржавые шестеренки трутся в задней стенке ее горла всякий раз, стоит ей заговорить. – Ты должна мне поверить, я люблю ее больше всего на свете.

С чего Жаклин вдруг решила, что я ей не поверю? Эта комната, эти фотографии, весь этот дом – одно колоссальное, дорогостоящее свидетельство ее любви.

– И я точно знаю, ты тоже ее любишь. Несмотря на все, что ее отец с тобой сделал… – Жаклин умолкает, чтобы с силой втянуть в себя воздух. – Ведь иначе ты не согласилась бы прийти.

Я тоже делаю глубокий вдох, собираясь ответить, но она меня опережает:

– Мне кажется, мой муж и детектив Ортис недооценили тебя. Ты на многое способна. Ты стойкая и сильная, и у тебя доброе сердце.

Это еще только цветочки. Жаклин и половины не знает.

– Не сомневаюсь, если бы ты была в состоянии помочь нам найти ее… подобраться ближе… ты обязательно помогла бы.

Я начинаю понимать, к чему она клонит. Ну конечно. Стоит ли удивляться? У меня перед глазами принимаются мелькать образы, стоп-кадры из далекого прошлого, и приходится крепко зажмуриться, чтобы они унялись.

– Я рассказала полиции все, что мне было известно.

О да. Много раз, снова и снова. Бесстрастные люди в форме делали заметки, а медсестры ждали в сторонке со шприцами, полными успокоительных средств: на случай, если я начну метаться в истерике.

– Нет, – с поразительной уверенностью заявляет Жаклин. – Не все.

– Прошу прощения?

Она кладет руки мне на плечи, и ее хватка так же тверда, как и ее голос.

– Прошло десять лет. Ты должна была вспомнить что‑то еще.

Тринадцать. Тринадцать лет – с момента моего похищения. Но я не вношу уточнений.

– Нет…

Мой голос – жалкое чириканье. Нет, я не в силах вам помочь. Нет, я ничего не знаю. Нет, пожалуйста, не надо. Нет, нет, нет, нет.

– Вы думаете, я плохо старалась? Считаете меня каким‑то чудовищем?

– Нет, не считаю. Никакое ты не чудовище, Лэйни. Но ты, вероятно, наш единственный шанс подобраться к нему поближе.

Я хочу этого. Всем сердцем хочу, но, хоть тресни, не вижу способа этого достичь.

– Наш единственный шанс – действовать сообща, – говорит Жаклин, понизив голос до шепота. – Он воображает, что слишком умен, чтобы наследить, но я верю, мы сумеем доказать, что он ошибается. Заставим его оступиться. Совершить ошибку, ведь малейшей оплошности нам может оказаться достаточно. И я думаю, ты могла бы помочь.

Я взвешиваю ее слова, пока секунды бесшумно тикают мимо.

– И что от меня требуется?

– Мы снова выступим по телевидению. Я хочу, чтобы ты снялась вместе с нами и сказала, что к тебе начали возвращаться воспоминания.