Зимой пустота дворца ощущалась особо гулкой и тяжелой. Печи трещали в комнате Мары, матушки и Лады, в казармах, в комнатах прислуги и в обеденной. Остальные залы холодные и болезненно пустые. Зимой Мара покидала комнату только на обеды и ужины (завтраки Галая носила прямо в комнату), а еще чтобы встретиться с Марком. В остальном ей ужасно не нравился ледяной пол коридора, который ощущался даже через двое шерстяных носков. А все правое крыло замка, в котором располагалась башня алхимика, было таким пустым, что становилось даже жутко.

Правда, иногда Мара посещала его из любопытства. Есть что-то притягательное в ледяных сереющих стенах, пыльных дверях, которые никто не отпирал вот уже много лет; пустых гулких коридорах, некогда ярких пасторальных картинах, свернутых и отставленных в углы коврах. Дауд шел вслед за девочкой, и каждый его шаг отзывался металлическим эхом.

– Раньше тут много кто жил, – на ходу поясняла Мара, заглядывая в мыльные витражи окон. – Галая рассказывала, что приезжали разные делегации послов, правители других крепостей, прислуги во дворце служило больше. Мама даже дружила со служанками. Жаль, я не застала этого.

Как обычно, Дауд молчал, но девочка знала, что он внимательно ее слушает. Периодически она толкала двери, которыми был испещрен коридор; некоторые двери оставались неподвижными, а некоторые поддавались и открывали пустые комнаты, в которых иногда можно обнаружить какой-то хлам. Местами Мара находила кровати с изъеденными молью балдахинами или ящики со старыми, уже ветхими вещами. Толкнув очередную дверь, Мара легко ступила в комнату.

Темнота ледяными касаниями окутала ее. Плотные темно-синие шторы почти не пропускали свет. Дауд, не дожидаясь просьб, сам раскрыл их, и сквозь мутное окно пролилось немного солнечных лучей. Обувь оставляла следы на пыльном ковре и сером мраморе, а от штор поднялась такая пыль, что Мара начала отмахиваться и кашлять.

Это небольшая комната с маленькой кроватью, маленькой полкой с несколькими детскими книжками; таким же маленьким сундуком, раскрытым нараспашку; а внутри сундука – маленькие игрушки: лошадка, солдатики и деревянный человечек на шарнирах с оторванной рукой. Мара взяла в руки лошадь и увидела, что в стременах остались ноги какого-то неумелого всадника, которого, очевидно, вырвали из седла. В углу, около двери, жила игрушечная сабля с потертым деревянным лезвием.

– Комната моего брата, когда он еще был маленький.

В этом Мара не была уверена, но внутреннее чутье ей подсказывало, что эта комната принадлежала именно этому человеку.

– Тот самый, что на Крайнем юге? – Дауд стоял у окна и медленно, даже словно лениво разглядывал комнату.

– Сварг. Он на войне уже очень давно, – Мара покрутила в руках лошадку. Новая, без царапин и потертостей, если не считать отсутствующего всадника. – Это я возьму с собой. Красивая лошадь.

Лошадь и правда нарядная. Светло-серой масти, в яблоках, из цельного куска плотного дерева; с большими черными глазами и крупными ноздрями, развевающейся гривой и тонкими изящными ногами.

– Я надеюсь, вы когда-нибудь познакомитесь. Ты ему понравишься, он славный, добрый.

– Вы можете опоздать на урок.

– Да, точно! – Мара сунула лошадку под шаль и быстрыми шагами двинулась к выходу. Дауд закрыл за ней дверь. – Правда говоря, я не очень хорошо себя чувствую.

– У вас что-то болит?

Они резко завернули в другой коридор и двинулись по прямой к лестнице, которая вела в жилое крыло дворца. Мара так спешила, что забыла подобрать полы платья, и его подъюбник собирал на себя пыль с пола.

– Нет, просто какая-то вялость. Это из-за погоды и зимы. Я не люблю зиму.

– Если хотите, то можем не идти на урок.

Еще одна коридорная прямая. Поворот влево, затем на винтовую лестницу в башню учителя Арая. В шерстяной одежде идти по лестнице тяжело: вес юбок, шалей, толстых накидок и двойных подштанников особо ощутим. Мара даже запыхалась к концу ступенек.

– Я и так давно не училась.

Мара коротко постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, открыла ее, ловко проскользнув в кабинет. Учитель, как обычно, корпел над своими записями и сначала даже не заметил, как вошла его ученица. У окна, где обычно располагалась Мара, теперь сидела Лада: она что-то переписывала из потрёпанного учебника в чистую тетрадь. Сестру Мара еще ни разу не видела в этом кабинете, поэтому даже немного застопорилась от удивления.

– А, Марена, проходи, – учитель коротким жестом указал на свободный столик, где уже стоял слегка побитый глиняный горшок с землей. – Сегодня Лада решила позаниматься языками. Южный диалект заинтересовал юную особу.

Лада глянула на Мару исподлобья. С того дня, как Мара заболела, Лада отчего-то не очень любила разговаривать с сестрой, а на Дауда вовсе никогда не смотрела, будто его не было рядом.

– Там семена крапивы, – учитель кивнул на горшок. Мара смотрела на сухую землю обреченным и усталым взглядом. – Попробуй прорастить, в прошлый раз у тебя получилось.

Прошлый раз был давно, еще по осени и задолго до тяжелой простуды. Летом Мара немного практиковалась в саду: живая и вольная земля куда податливее и плодороднее, чем земля, закованная в глину горшка. Но вот с приходом заморозков земля твердеет, сохнет, голодает, потому и не отзывается на просьбы Мары. Девочка без энтузиазма принялась ощупывать слой в горшке, пытаясь уловить наличие семян в нем.

– Дай хоть посмотреть, как ты это делаешь? – Лада произнесла это полушепотом, встала из-за своего стола и уперлась ладонями в стол Мары.

– Я не могу, когда смотрят, – пробубнила девочка в ответ. Она ощутила горстку семян неглубоко в земле, но пока они отказывались подавать признаки жизни.

– Я даже ни разу не видела, – Лада демонстративно надула губы, даже не стараясь изобразить естественную обиду.

Положив ладонь на поверхность земли, Мара зажмурилась и сосредоточилась на кончиках пальцев. Когда она ощутила там покалывание, она начала представлять, как ее пальцы-корни выпускают из себя жизненные соки в землю, тонкими нитями тянутся к зародышам крапивы.

– Это всегда так долго? – шепотом спросила Лада, но учитель Арай был так занят своими конспектами, что совершенно не замечал, как одна сестра мешает другой.

– Отстань, – сквозь зубы прошипела Мара. Сосредоточение накапливалось в центре ладони, и семена начали шевелиться под слоем земли, дрожать, будто от страха или холода. Но на самом деле они давали маленькие, пока незримые человеческому глазу ростки.

– Вот так и налаживай отношения с сестрой, – фыркнула Лада. – Между прочим, мы с тобой с осени не виделись, а ты и не заметила, да?

Ростки начали прорываться наружу. Мара медленно приподнимала руку вверх, но снова опускала вниз, будто призывая первые зачатки растения показаться этому свету. Ладони ее пульсировали от скопившейся силы, которая так и рвалась наружу.

– Все с тобой возятся, – продолжала Лада. – Я болела несколько месяцев после той порки. У меня жар не спадал. Я есть не могла. А стоило простыть тебе, так мама сразу побежала петь колыбельные. А ко мне один раз зашла. Сообщила, что я сильная и взрослая. Ну спасибо, маменька.

Первые листки крапивы расправились под ладонью Мары. Теперь стало покалывать щеки и губы, словно они наливались горячим румянцем, но на самом деле оставались бледными. Голова полнилась мыслями, перед глазами мерцали яркие пятна. Под ладонью медленно, но верно тянулась крапива.

– Я еще и простыла. Главное, чтобы ты была здоровая, сестрица. Ты же надежда крепости. Ты будешь править. А я останусь под твоим надзором. Выйду замуж за старика. Нарожаю детей и буду как курица-наседка.

Вот она – крапива. Молодые листики слегка касались кончиков пальцев, но не кололи их, а лишь мягко ощупывали девичью кожу. Мара, не касаясь стебля, слегка провела рукой вниз и зарыла пальцы в землю, чтобы четче ощутить корни. Да, они сильные, крепко впились в грунт, разветвились и полны жизни. Крапива хочет пить.

– … уникальная, такая нужная. У меня никогда такого не было и уже не будет. Ненавижу тебя, Мара.

Мара открыла глаза, когда ощутила дрожь в голосе Лады. Взглянув на сестру снизу-вверх, она увидела, как блестят ее глаза, как быстро катятся крупные слезы по ее впалым щекам, цепляются за острый подбородок, падают прямо в горшок землей. Крапива жадно тянулась к этой соленой влаге, а слезы капали, капали и мгновенно впитывались в иссохшую, истрескавшуюся землю.

– Что ты сказала? – прошептала Мара, руки ее задрожали, пальцы начали смыкаться вокруг стебля крапивы.

– Что я тебя ненавижу, – уже громко и нескрываемым ломающимся голосом произнесла Лада. Арай наконец-то поднял взгляд от своих записей.

– Лада, не мешай Марене. Лада? Ты что, Лада?

Мара сжала ладонь, придавив листья крапивы и стебель. Но растение не ужалило нежную кожу девочки, а мельчайшие иглы словно вогнулись внутрь, отстраняясь от пышущей силой ладони. Однако кожу колола та энергия, которая струилась по всему телу Мары. Это покалывание прокатилось по руке, перешло на шею, голову, грудь и остановилось в кончиках пальцев ног.

– За что ты меня ненавидишь? – с какой-то неосознанной наивностью спросила Мара. – Что я тебе сделала?

Крапива иссыхала. Все жизненные соки ее стебля, листьев и корней вливались в тело Мары, наполняя ее горячим покалыванием. Растение съежилось, изогнулось так неестественно, будто этот процесс причинял ему нестерпимую боль. Крапива умирала, корчилась, передавая остатки маленькой жизни Маре.

– Что ты делаешь, Марена? – отодвинув в сторону Ладу, Арай склонился над глиняным горшком. – Ты убила крапиву? Как ты это сделала?

Разрыдавшись окончательно, Лада выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Мара проводила ее взглядом и еще некоторое время вслушивалась в стук каблучков – сестра бежала вниз по лестнице и пару раз, кажется, споткнулась.

– Марена, сосредоточься. Как ты это сделала? – Арай тронул Мару за руку, которой она все еще сжимала стебель крапивы. Мара вздрогнула, наконец-то взглянув на некогда пышущее жизнью растение – перед ней был лишь сухой твердый стебель, лишенный всяких жизненных соков, и опавшие на дно горшка листья.

– Я выпила ее жизнь, – это первое пришло в голову Мары, и именно так она ощущала горячий жар в самом центре грудной клетки.

– Надо срочно послать за княгиней, – задумчиво протянул Арай, быстрыми мелкими шагами направившись к двери. – Такого мы не предусматривали. Такого нет в отчетах.

Он боязливо-тихо закрыл за собой дверь. Какое-то время Мара сидела в тишине, периодически глядя то на свои ладони, то с любопытством разглядывая засохший стебель только что выращенной крапивы.

– Я ее обидела чем-то? – сама у себя спросила Мара и глубоко вздохнула. Головокружение и слабость, присущая ее телу зимой, медленно отступали, а из груди вместо покалывания разливалось приятное тепло.

– Мне показалось, ваша сестра хотела внимания, – Дауд ответил на ее вопрос, хотя Мара совсем этого не ожидала. Привыкнув к повадкам девочки, страж стал чуть-чуть более разговорчивым.

– У нее есть подруги при дворе. И она постоянно гуляет с какими-нибудь мужчинами.

– Как я мог заметить, княгиня сильно ограничила круг лиц, с которыми ваша сестра может общаться. Она редко покидает пределы дворца.

Округлив глаза, Мара взглянула на Дауда, а тот лишь кивнул, как бы подтверждая, что он никогда не шутил и делать этого не собирается.

– Тогда она права. Я и правда с ней давно не общалась…

Размышления на эту тему прервал стук сапожек по лестнице. Судя по тяжести, с которой они звучали, это матушка, опираясь рукой о перила, поднималась к кабинету. Мара и Дауд замолчали и уставились прямо перед собой, как два подростка, которые обсуждали что-то запрещенное взрослыми. Княгиня вошла в комнату, скрывая сбитое тяжелое дыхание, но вздымающаяся грудь и неспешная походка всё равно выдавали усталость.

Арай, семеня, поставил перед княгиней кресло напротив стола Мары, суетливо оббежал кабинет и нашел уже старенький куст какого-то тенелюбивого растения, который стоял на пыльном высоком шкафу. Поставив его перед Марой, он несколько раз поклонился и, попятившись, рухнул на свой покосившийся стул.

– Повторите, пожалуйста… эээ, как вы сказали? Высасывание жизни?

Княгиня закатила глаза и раздраженно вздохнула, посчитав, очевидно, название этого «приема» глупым. Однако ее поспешное прибытие сюда и в целом присутствие в затхлом и грязном кабинетике Арая говорило о том, что она и вправду заинтересована способностями своей дочери.

Мара нерешительно взглянула на свои руки, а потом вопросительно посмотрела на маму. Она, выдавив раздраженно-ласковую улыбку, кивнула, одновременно давая добро на «фокус» и как бы говоря, что времени у нее не много и лучше его не отнимать.

Мара мягко обхватила пальцами стебель растения, стараясь не смять хрупкие листья. Но она совершенно не знала, куда направлять поток силы, поэтому просто сосредоточилась сначала на центре груди, а потом на ладони. Сила забилась в руках и пальцах, листья растения медленно налились зеленью, но это было совсем не то, что от нее ожидали. Потоки шли в цветок, но не возвращались обратно в тело, как бы Мара не представляла фиолетовые и синие жизненные соки, пульсирующие в земле.

– Ну же, Марена, сосредоточьтесь, – голос Арая дрогнул, а глаза его бегали от Мары до княгини.

– Я не знаю, как это сделала, – пожала плечами девочка и виновато взглянула на мать.

Княгиня же пронзила медленным взглядом Арая, и в учителе, кажется, что-то оборвалось в этот момент.

– Покиньте, пожалуйста, кабинет на пару минут, – чересчур вежливо, растягивая губы в убийственной улыбке, произнесла она. – Я хочу с глазу на глаз поговорить с дочерью.

Арай, кланяясь, попятился к двери, нащупал за своей спиной ручку и так же спиной выплыл из кабинета. Княгиня провожала его снисходительным взглядом, но он мгновенно сменился на сосредоточенный и даже обеспокоенный, когда дверь закрылась и они с Марой остались один на один. Конечно, если не считать Дауда.

– Это ошибка, – кажется, мама начала свой монолог с самой середины, не заморачиваясь с прелюдиями. – Она появляется редко в нашем роду. Обычно у второй или третьей дочки. Прошу тебя, если ты правда умеешь засушивать растения… не демонстрируй этого. Постарайся скрыть свою способность. Конечно, лучше бы научиться ее контролировать, но раз ты этого не умеешь, то и развивать не стоит.

– Моя прабабушка так умела?

– Нет. Это редкая болезнь. Девочки, у которых она была… Их не показывали людям. Их имена стирались из родословной. Они не продолжали род.

– Как же они жили? – Мара с недоверием покосилась на маму.

– Их прятали, – княгиня встала с кресла и с некой брезгливостью отряхнула платье. – Тебя я прятать не смогу, раз ты у меня теперь работаешь на два фронта – и растишь, и сушишь. Но, повторюсь, не показывай это никому, хорошо?

– Хорошо.

Княгиня вышла из кабинета и какое-то время полушепотом говорила с учителем за дверью. Судя по громкости этого полушепота, она угрожала ему самыми страшными вещами, если он хоть словом обмолвится о произошедшем. Мара встала из-за стола и растерянно посмотрела вокруг, как будто ища ответы на свои многочисленные вопросы. Взгляд ее остановился на Дауде, а Дауд пристально смотрел на свою подопечную.

– Их же не прятали, да? – спросила девочка у стража. – Ну… убивали?

– Полагаю, не прятали.

Поговорить с Ладой оказалось непросто. Всякий раз, когда Мара пыталась постучать в ее дверь, она натыкалась на глухую тишину. Пару раз она приоткрывала ее комнату, но там жил только солнечный свет на прозрачных розовых шторах. Лада постоянно где-то пропадала, но в необъятных пустотах дворца найти ее так же сложно, как иголку в стоге сена. Лады не было в комнате в обед и вечером, она почти не появлялась на завтраках и ужинах. В присутствии матушки Мара не решалась заговорить с ней, потому как в последнее время мама погружена в такие тяжелые раздумья, что, казалось, даже ее плечи уставали от тяжести головы.

В одно такое пустынное утро во дворце Мара снова постучала в комнату Лады, совсем не надеясь на ответ. Дверь, как оказалось, была даже не захлопнута, а слегка прикрыта, словно девушка убегала в спешке. Мара заглянула одним глазом в открывшийся проем: как обычно, все помещение залито золотым струящимся светом. Незаправленная постель, раскиданная одежда, небрежно брошенные на резной столик книжки. В камине еще тлели рыжими огоньками угли, но холод медленно оцеплял своими лапами просторную комнату. Мара скользнула внутрь, движимая чувством одиночества и вины.

На глаза ей попался смятый листок, залитый розовой лужицей вина. В ледяных комнатах все, что проливается, нужно вытирать, иначе не высохнет. Но уборка Ладу никогда не тревожила, поэтому листик совершенно вымоченный, пахнущий спиртным, а чернила на нем растеклись, что, впрочем, выглядело даже симпатично. Почерк, некогда аккуратный и ровный, теперь приобрел витиеватость и приятную дымку.

– «Сегодня увозят», – почти по слогам прочитала Мара. Читала она, конечно, хорошо и много, но разобрать расплывшиеся буквы непросто. – Кого увозят?

Дауд не ответил, не покачал головой и не пожал плечами – но все равно ясно, что у него спрашивать бесполезно. Он не отходил от Мары дальше, чем на три шага (своих, широких шага, разумеется), поэтому был в курсе только того, что происходит в этих пределах.

Долго думать не пришлось, потому что гулкий коридор выдал приближение шажков сестры. Хотя это были даже не шаги – звонкий резвый бег, изредка сбивающийся; по-видимому, сестра спотыкалась о собственный подол платья. Мара замерла в ожидании и на мгновение захотела даже куда-то спрятаться, но Лада ворвалась стрелой в комнату. Растрепанная, наспех одетая, она даже не заметила присутствия чужих в своих покоях. Девушка кинулась собирать вещи с пола, небрежно складывала их и швыряла на кровать с беспорядочную стопку. Затем она бросилась к огромному пыльному сундуку и, нырнув в него с головой, вытянула за ручки дорожную сумку, вышитую переливающимися, но слегка поблекшими бусинами. Швырнув сумку на кровать, она принялась скидывать туда свои вещи, но вскрикнула, лишь краем глаза заметив Мару и Дауда. Хотя, пожалуй, если бы Дауда здесь не было, она бы не ощутила присутствия сестры.

– Вы?! Вы что тут делаете?! – она взревела, как дикая кошка, и, кажется, даже увеличилась в размерах, настолько распрямила плечи от ярости и испуга. – Проваливайте! Прочь!

По привычке Мара поспешно засеменила к двери, но вовремя опомнилась: а что ей сделает сестра, если она не уйдет? Развернувшись к ней лицом, Мара даже почувствовала те волны ярости и страха, которые источала Лада в этот момент.

– Кого сегодня увезут? – спокойно спросила Мара.

– Откуда ты? Ах, ты… – Лада метнула взгляд на стол, где лежала записка. – Плохо тебя воспитывала мать: надо было больше пороть.

– Так кого? Скажи.

Лада взяла Мару за плечи и попыталась вытеснить из комнаты, но девочка лишь уперлась спиной в Дауда и не сдвинулась с места. В иной ситуации сестра бы залепила ей пощечину, дала пинка или вывела за волосы, но теперь это опасно, поэтому ей пришлось поумерить свой пыл.

– Я не могу сказать, – Лада прошла к кровати и стала уже медленнее и нерешительнее скидывать вещи в сумку. – Если я скажу, то ничего не выйдет.

– Уже может не выйти, – пожала плечами Мара. – Я же вижу, ты куда-то собираешься. Так с кем? Кого увозят?

Золотое летнее платье с легкостью шёлка вытекло из ладоней Лады и с шелестом опустилось на пол. Лада закрыла лицо руками и села на кровать. Тяжело дыша, она подавляла и проглатывала слезы, так и норовящие прорваться из глаз.

– Все шло гладко, но ты опять все испортила, – хоть ее голос не дрожал, но по интонации слышалось напряжение. – Милоша отправляют на юг, в военный лагерь.

– Милоша? Того парня, который заказал мое похищение? – хоть Мара старалась, чтобы ее слова не звучали ехидно, но у нее не получилось.

– Да, того! – она крикнула, оторвала ладони от мокрого, блестящего лица. – Потому что он заботится о своей семье, поэтому он хотел это сделать! А обо мне семья не заботится. Я не видела его с этого лета, он сидел дома, взаперти, пока граф решал, что с ним делать. И вот – решил! Милош едет на войну, и, может, нам там даже будет лучше. Подальше от тирании родителей.

– Ты правда считаешь, что ты сможешь жить там? Там горячо и опасно. И война… там же гибнут люди.

– Милош – хороший боец. И он не будет простым воином, а будет командовать своими людьми. У нас будет дом. А жара… я никогда не любила зиму. Эти проклятые холода стоят у меня поперек горла.

Как только наступила тишина, Лада скинула оставшиеся платья в сумку и растерянно оглядела комнату.

– Что, скажешь матери?

– Нет. Ты права, тебе здесь плохо. Я скажу, что ничего не знаю.

Лада окончательно разрыдалась и кинулась к сестре с объятиями. Она прижала ее к себе так сильно и так отчаянно, что Мара почувствовала ее тонкие ключицы и худые ребра, которые не скрывало даже шерстяное платье с фартуком.

– Я пойду. Мы договорились встретиться на его заднем дворе, меня проведут до экипажа.

Она схватила с пола черный плащ с глубоким капюшоном – такие плащи точно вызывают подозрение своей загадочностью, но хорошо скрывают тело и лицо человека.

– Спасибо тебе, сестрица, – Лада обхватила лицо Мары холодными тоненькими руками и поцеловала ее в щеку. Мара потупила взгляд: уж очень близко оказалось лицо сестры. От Лады пахло розовой водой, гвоздикой и сладостями. Губы – теплые и сухие, мягкие, как пирожные. – Пусть и у тебя все сбудется. Пусть ты найдешь свое место, пусть оно будет приветливым тебе.

На этих словах Лада выскользнула из комнаты, и звук ее быстрых шагов становился все тише и тише. Мара вслушивалась в этот стук до последних, самых глухих звуков, пытаясь запомнить ритм шагов своей сестры. Но звук стих. Мара какое-то время ждала, что он повторится снова, что Лада что-то забудет в комнате, передумает, вернется. Но время шло, а шажки не возвращались.

Комната сестры была все еще залита утренним солнцем, но в камине уже не тлело теплых углей, и холод охватил ее просторные покои. Поежившись, Мара отправилась на завтрак, пока еще не осознавая той пустоты, что поселилась внутри.

Этот завтрак прошел как обычно. Так же прошел обед и ужин: молчаливая матушка ела, уставившись взглядом в очередное письмо. Еда пропадала за ее губами, она сжимала челюсть почти до скрипа и поспешно жевала. Так прошел еще один день и еще. Мара молчала, порой заходила в комнату сестры, растерянно смотрела по сторонам. Через какое-то время решилась трогать ее вещи: скомкала и сунула в пустую винную бутылку ту самую записку, подняла с пола платья. Некоторые из них ей нравились, другие пошиты слишком открытыми. Мара даже подумала, что когда она вырастет, то будет носить одежду сестры с большим удовольствием.

Через неделю служанка прибралась в ее комнате. Сложила одежду, выбросила мусор, избавилась и от той самой бутылки с тайной мокрой запиской. Заправила постель, стряхнула пыль с зеркальной тумбы. Лада не любила, когда у нее убираются, поэтому просила делать это как можно реже. Пожалуй, служанка готова снова выслушать недовольство хозяйки покоев о том, что у нее и так все лежало на своем месте.

Мама ела селедку и иногда запивала ее брусничным чаем. Не отрывая взгляда от букв письма, она сказала:

– Твоя сестра сбежала неделю назад.

Мара устремила взгляд в тарелку. Кусочек селедки испещрен тонкими противными костями настолько, что есть ее невозможно противно. Она прикрыла губы кружкой чая и, для приличия, все-таки округлила глаза в неумелом лживом удивлении.

– Куда?

– Граф Тамерлан в качестве наказания отправил своего нерадивого сынка на войну. На юг. Наша дура увязалась за ним, как доложила служанка.

Вилкой Мара ковыряла селедку, а тошнота подкатывала к горлу.

– Ты знала?

– Нет, – тут же ответила девочка и подняла глаза на мать. Если лгать, то в глаза, чтобы поверили.

– Врать ты не научилась, – спокойный тон. Но рука ее сжимала вилку с такой силой, что та погнулась. – Мало пороли.

– Ей так будет лучше, – Мара встала из-за стола, немного отряхнула платье от хлебных крошек. – Она любит Милоша. А тут ей одиноко.

– Если она его так любит, то могла бы и любить на расстоянии, – словно вынеся приговор, сказала мама. – Я послала за ней поисковиков, но сомневаюсь, что ее догонят. На юге ей не место. Парня ее убьют, а она пойдет по рукам. Знаешь, что это значит?

Мара коротко кивнула. Она злилась на маму, но внутреннее чутье ей подсказывало, что это горькая правда, приять которую девочка не хотела. Это пробудило в ней злость и чувство обиды – обиды за свои поступки, за глупость сестры, за прямолинейность мамы. Мара развернулась и поспешила в свои покои, где стыд плавно перейдет в привычную тоску.

– Сварг прислал письмо, – окликнула ее мама. – Твой брат приедет весной.

Мара обернулась, а мама тянула к ней маленький исписанный кривым почерком лист. Девочка вырвала лист из ее пальцев так сильно, что его уголок остался в ладони княгини.

«На южный фронт пришел горячий циклон. Дышать там больше нечем, только песок и горячий воздух. Солдаты вымирают, как мухи. Мы едем по главному тракту через все крепости, чтобы ненароком не впасть в безумие. Заезжали к Бору и Вагору, возможно, они приедут ко мне погостить. Ждите в начале месяца Желтых Цветов. Выражаю вам своё почтение, матушка. Целую Мару и Ладу».

Мара рванула в комнату, прижимая к груди этот листок, который теперь казался горячим, даже полыхающим. Она уже не замечала ни стен, ни картин, ни гулкого эха от своих шагов, ни даже Дауда, спешащего бок о бок с ней. Мысли о брате всецело поглотили сознание девочки. Этим вечером, готовясь спать, она подперла спину подушкой и усадила рядом Дауда, предварительно прогнав Галаю. Старуха всплеснула руками, но возражать не стала.

– Сварг – наш старший брат. Он на фронте много лет. Он катал меня на шее и подбрасывал у грушевого дерева, чтобы я срывала самые спелые груши. Сварг высокий, красивый и смелый.

Повисла пауза. Мара, распахнув оленьи глаза, в ожидании глядела на Дауда. Он смотрел на нее в ответ. Не скоро поняв, что монолог окончен, страж слегка тряхнул головой в кивке. Это означало, что он все понял и добавить ему нечего.

– Ты ему понравишься, – подытожила Мара. – Ты защищаешь меня, а он заботится обо мне. Мы раньше постоянно танцевали в большом зале. Он любил приглашать музыкантов из других крепостей, ставил мои ноги на свои и вел танец.

Дауд вернулся к своему положению у двери. Мара уже привыкла наблюдать в темноте его широкую спину, закрывающую дверной проем. Иногда, проснувшись ночью от жуткого сна, она смотрела в упор на его неподвижную фигуру – это ее успокаивало. Порой Дауд спрашивал, почему она не спит, и тогда девочка делилась теми ужасами, которые уже начинали растворяться в ее сонном сознании. Само присутствие стража делало все вокруг спокойнее и надежнее.

– А что на южном фронте? – Мара поняла, что не может уснуть, поэтому поудобнее устроилась на боку и подперла голову рукой.

– Война.

Мара перевернулась на спину, уставившись в потолок. На нем нарисованы заботливой умелой рукой звезды, луна и солнце, созвездия и странные линии, пересекающие рукотворное небо.

– Я читала, что со стен крепостей льют раскаленное железо на наступающих врагов. А учитель рассказывал, как воевал и его товарищу отрезали руку. Ему могли перерезать горло, но от подставил руку. Это, вроде как, малая кровь.

– На войне нет малой крови. Чаще там просто таранят ворота или выматывают осадой. Хотя для этого нужно очень много воды, а она быстро испаряется.

– Ты был на войне? – озорные огоньки заблестели в глазах Мары. Дауд медленно повернулся лицом к девочке, а спиной к двери.

– Нет, но моя крепость продает воинов. Как рядовых, так и особых. Убийц, например.

– Что-то вроде наемников?

– Да, только договор на спине, – Мара неловко улыбнулась в ответ на его слова.

– У моего брата под командованием полк. Он самый молодой командир в армии. Он редко писал. Или письма редко доходили.

– И то, и другое. На юге сложно найти почтового голубя: они не переносят жару. А крупных птиц легко перехватить вражеской разведке. Не говоря уже о гонцах, на которых нужен немалый запас воды.

«Тяжело, – подумалось Маре. – Надеюсь, Сварг в порядке».

– Долго она еще будет идти? Эта война.

– Всегда. Она началась задолго до вашего появления.

– Южан пытаются удержать в их землях, ведь так? – Дауд согласно кивнул на вопрос Мары. – Почему просто не поделиться с ними частью земель? У нас тут на всех хватит.

– Вы готовы приютить на территории вашей крепости тысячу голодных, а порой и безумных людей? Они хотят пить и есть, хотят прохлады и прочную крышу над головами своих детей. Юг опустеет, но куда деть всех этих людей? Вы знаете ответ на этот вопрос?

– За пределами крепости огромные территории… – начала было Мара, но Дауд впервые перебил ее. Мару это не возмутило, она, напротив, с большим интересом присела в кровати.

– Госпожа, это степи, которые чуть лучше, чем южные земли. Сотни маленьких крепостей юга объединятся в голодную, сметающую все на своем пути армию. Они захватят ваш плодородный уголок и другие такие же крепости. Всех убьют. Они не будут брать слуг и рабов – лишние рты не нужны. Это люди других порядков, взращенные в голоде и жаре, поклоняющиеся Розду, а не Всеживе. Они подобны саранче и готовы есть друг друга ради выживания.

– А пока мы убиваем их, отсылая свои армии на юг. Пусть даже не я лично, но солдаты моей крепости и мой брат – они там, – пожала плечами Мара. – Не проще ли оставить их в покое? Или, помнится, был план по построению стены, ограждающей юг от нас, но с ним что-то пошло не так.

– Вы умна не по годам, юная госпожа, – похвала от стража особенно приятна Маре, ведь она всегда была искренней. – Оставив их в покое, мы рискуем подпустить армию к стенам мирных крепостей, в том числе и к этому. А что касается стены… постройка осложнена из-за невыносимой жары.

Мара подтянула одеяло до подбородка. Приятно трещала печь, едва горела лампада, тепло и уютно. Так бы она чувствовала себя, если бы не все эти скоротечные события. Жаль, что Лада сбежала. Если бы она побыла тут еще неделю, то узнала бы о приезде брата и точно не захотела сбегать. Лада любила Сварга не меньше Мары: вешалась ему на шею, запускала руки в короткие волосы, носилась с ним по коридорам. И хотя это было совсем не изящно, но говорило об искренней радости.

– Мама права насчет Лады? Ей там не место?

– Там не место людям. Ваша сестра, при всем уважении, комнатный цветок. Я ничего не знаю о Милоше, но если он сможет ее защитить, то ей придется освоиться. А если не сможет…

– Она станет проституткой для воинов.

Дауд кивнул. В этом кивке состояло безоговорочное согласие с жестокими словами Мары. Она закрыла глаза и попыталась воссоздать образ Милоша: его ясные влажные глаза, ровная гладкая кожа, мягкие блестящие волосы. Хотелось бы верить, что за этой фарфоровой хрупкостью кроется воин, но такое бывает только в сказках. Воины выглядят, как Дауд.