Несмотря на наступившие холода, каждое утро Марка обдавало пылким жаром кузницы. Руду для выплавки он приносил еще вечером, а с утра начинал плавить железо. Ганор раздувал кузнечные меха так сильно, что лицо и голые плечи краснели от жары. Но в осенние заморозки Марк только радовался горячей кузнице, лишь изредка покидая ее пределы, чтобы вдохнуть ледяного воздуха.

Работа шла в гору. Мальчишка все еще с трудом держал молот, зато лихо управлялся с более легким молотком. И когда Дан бил молотом по наковальне, Марк ловко подбивал его изделие. Красный металл становился ровным и гладким.

Тихой не уставал периодически проверять Марка, то и дело подсовывая ему в руки молот. Марку удавалось держать его навесу, но вот поднять выше или запрокинуть за голову не выходило. Дан и Ганор по-доброму усмехались и снисходительно говорили, что еще не время.

Заработок стал неплохим для подмастерья. Марк научился выдувать бутылки и помогал делать изящные ложечки с причудливым узором. Когда он смотрел на стеклянные пиалы и миски, то вспоминал ту самую тарелку фруктов на серебряном подносе. На душе становилось теплее. Мара, после того как оправилась от болезни, иногда выносила ему пригоршни фруктов в сахаре, за что мальчишка был очень благодарен. Ему хотелось бы принести угощенье матери, но он не знал, как она отреагирует на сладости из дворца.

Он честно отдавал свой долг, но на этот раз из рук в руки Николь. Давал больше, чем раньше, как и потребовал Яков. Казалось, из-за этого ребята стали относиться к нему с бо́льшим уважением. А может не из-за этого вовсе, а потому, что рукопожатие Марка стало грубым и тяжелым, лицо – сухим и шелушащимся.

С холодами приходили болезни. Зморз не милостив, и многие люди в деревне кашляли и бились в горячке эту зиму. Даже Ганор, крепкий старик, подхватил какую-то заразу, но работу от этого не пропускал. Только Тихой из года в год здоровее всех; как говорил сам себе Марк: к лыхони не липнет болячка.

– Сегодня у соседки умерла дочка, – очередным рабочим утром сообщил Дан. – Поработаю немного, потом пойду помогать с похоронами.

– Это не та ли, у которой муж на свинарне работает? – уточнил Ганор, прекратив раздувать меха. – Горюет, небось.

– Горюет-то горюет, – пожал плечами Дан. – Но и лето было неурожайное, да и дворец много собрал с нас. С одной стороны, горе, а с другой – лишний рот отпал.

Правда такова. Марк на своей шкуре ощутил, как тяжело стало жить. Хоть он и зарабатывал, все деньги уходили на хлеб и долг; к концу зимы придется покупать крупу, потому что запасы не вечные. Если бы Тихой не тратил так много заработка на выпивку, то жилось бы легче. Но спасибо и на том, что покупает молока со сметаной.

Выйдя вечером из кузницы, Марк полной грудью вдохнул холодный воздух. Грязь под ногами уже подмерзла и приятным звуком постукивала и трескалась под напором сапог.

– Эй! Эй, это ты, Марк?

Голос едва знакомый. Марк обернулся и вгляделся в темноту, которая едва освещалась тусклым светом лампад из окон. К нему шел невысокого роста мужчина, широкоплечий, прихрамывающий на левую ногу.

– Да, – пожал плечами Марк. Когда мужчина приблизился, он узнал в нем лицо мужа Николь. Он нечасто появлялся на людях из-за своей хромоты (одна нога короче другой) и в основном занимался дублением кожи у себя дома. Слыл хорошим мастером, хоть и нелюдимым.

– Это ты с Николь стал путаться?

Марк невольно хохотнул, но по обеспокоенному лицу мужчины понял, что он и впрямь так считает.

– У меня с Николь ничего нет. Я через нее Якову передачи даю. Это мое дело, – спокойно ответил Марк и уже собрался уходить, как на его плечо легла рука мужчины.

– Мне жена ни про какие передачи не говорила. Отвечай по-честному, или разговор будет другим.

Марк обернулся. То ли мужчина был слишком низким, то ли мальчишка уже стал юношей и слишком вытянулся. Муж Николь выглядел жалким, напуганным, озлобленным щенком. Марк повел плечом, стряхнув с него руку мужчины.

– Нет у меня ничего с Николь. Она по многим рукам прошлась, но не по моим.

Марк неожиданно для себя едко ухмыльнулся. Лицо мужчины исказилось в гневной гримасе, он замахнулся кулаком, но Марк среагировал быстрее. Мальчишка ударил сжатой ладонью размашисто, будто пытался отогнать от себя назойливую муху. И попал прямо в нос. Мужчина сделал несколько широких неровных шагов назад, схватился за нос и повалился на спину, не устояв на ногах. Тонкая струйка красной крови потекла к его губам.

Глядя в его округленные, полные обиды и злости глаза, Марк почувствовал себя скверно. Маленький хромоногий мужичок всего лишь обеспокоен за жену, а Марк разбил ему нос. Стыд настолько охватил Марка, что он развернулся, чтобы уйти, но тут заметил, как за ним у входа в кузницу наблюдают Ганор, Дан и Тихой. От этого стало еще хуже, даже закрутило живот. Опустив голову, Марк быстрым шагом двинулся домой. На груди, там, где он держал подаренный мамой амулет-перышко, что-то неприятно жгло кожу.

Дома не пахло овощной похлебкой, как это бывало по вечерам. На печи стояла разогретая утренняя постная каша, которой мама сварила достаточно, чтобы пообедать и поужинать. Сама она находилась в своей комнате и не встретила сына с работы. Марк, разувшись, тихо прошел по теплому деревянному полу и заглянул в ее комнату. Она лежала на постели, укрытая одеялом, несмотря на то, что в доме тепло. Печь ласково трещала березовыми дровами. Лицо мамы бледное, а коса растрепалась.

– Тебе не лучше? – шепотом спросил Марк. Его мама приподняла тяжелые веки и, увидев сына, слегка улыбнулась.

– Лучше. Я уже хорошо себя чувствую, надо немного отлежаться.

– Знахарка приходила?

– Да. Принесла отвар, – на прикроватной тумбе и правда стоял пахучий кувшин с травяным настоем.

Марк хотел сесть на угол кровати, чтобы пощупать мамин лоб (утром он был горячим), но в дом вошел Тихой. Послышалось, как он скинул сапоги и подошел к умывальнику, начав полоскать руки и умывать лицо после кузницы. Марку следовало тоже сделать это, но он встал в дверном проеме и начал сверлить взглядом его спину. Марк знал, что сейчас будет.

Тихой посмотрел на печь и, нахмурившись, приоткрыл крышку котелка с кашей. Поморщившись, он набрал в легкие воздух и выругался:

– Опять нихера нет поесть. Я что, одну бурду должен весь день жрать? – мама тихо зашевелилась под одеялом, но не встала с постели. – Я кого спрашиваю?!

Тихой взглянул на дверной проем, который загородил собой Марк. Ухмыльнувшись, он двинулся на него, но Марк непоколебимо загораживал вход в их спальню.

– Больно смелый стал, а? – кивнул ему отчим. – Видел, как ты хромого пошатал. Я ж говорил, что кузница из тебя мужика сделает.

– Не трогай маму, – Марк расправил плечи специально, чтобы ощутить бо́льшую уверенность перед рослым мужчиной. – Она болеет.

– Халтурит твоя мамаша, – Тихой положил руку на плечо Марку и сдвинул его в сторону. Марк не хотел отходить, но отчим все еще сильнее и легко пихнул парня. – Эй! Ну, подъем! Пошла готовить!

Марк ринулся к постели, но его остановил голос матери:

– Воробушек, сходи-ка к соседям, принеси крынку молока, я утром забежать не успела.

Марк застыл на месте, глядя, как отчим приближается к постели, где лежала закутанная больная мама. Не было ни страха, ни кома в горле, но внутренний голос пульсировал в висках одной фразой: не время, не время, братец.

Он вынырнул на улицу, закрыв руками уши и быстрыми шагами пошел вдоль по тропинке. Не было никакой крынки молока, никакие соседи им, конечно, ее не обещали – мама просто отправила его вон из дома. Она права. Вмешается – будет хуже. Сердце его билось ровно, но сильно, и каждый удар подобен удару молота по наковальне. Вот-вот будет готово оружие, духовный меч, который порежет на части врагов… врага. Единственного ненавистного ему человека.

Марк дошагал до ворот в сад. Он едва пролезал через прутья: плечи стали шире, мускулистее. Скоро придется будить сторожа, чтобы открывал ворота. Но сейчас не до того, Марк сорвался на бег и бежал вдоль стены дворца, запрокинув голову вверх, выискивая то самое окно с бледно-розовым тюлем. Там, во дворце, ярко горел свет и хорошо видно все, что находится внутри. Лестницы, мраморные залы, холодные каменные полы… и ее маленькое, уютное окошко. Подобрав с земли шишку, Марк с точностью кинул ее в окно. Конечно, Мара в комнате в такое время.

Ее маленькая темная голова высунулась в окошко и тут же исчезла. Марк двинулся к дверям, которые вели прямо из дворца в сад, и вскоре оттуда выбежала Мара, держа в руках кулек фруктов в сахаре. Она обняла Марка и сунула ему в руки лакомства, но Марк удивился сам себе: сладостей ему совсем не хотелось. Он вообще не голоден, что странно после тяжелого дня в кузнице.

– Что-то случилось? – Мара нахмурила брови, разглядывая лицо друга. – Ты выглядишь… грустно как будто.

– Мне нужен совет. И я не знаю, у кого его взять, кроме как у Дауда.

Мара перевела озадаченный взгляд с Марка на своего телохранителя. Ему тоже полагалось выглядеть удивленным, но Дауд оставался собой – невозмутимой глыбой.

– Ну, спрашивай, – Мара дала добро и чуть отступила в сторону, будто давая Марку проход к ее личному стражу. Выглядела она в этот момент очень гордо, как будто совет будет давать не Дауд, а сама она, и совет окажется очень важным и полезным.

Марк нервно откинул пряди волос со лба и посмотрел в лицо Дауда. Да, смело заглянул ему прямо в глаза, чего боялся делать даже с обычными людьми. Дауд, в свою очередь, сосредоточенно глядел на Марка в молчаливом ожидании. Да. Дауд. Именно он нужен Марку. Не человек, зато мужчина, настоящий, сильный, спокойный и всемогущий. Пауза затягивалась, и Марк, не найдя лучших слов, произнес:

– У тебя есть какое-то оружие?

– Да.

Легче вести диалог не стало. Дауд сверлил его пронзительным невозмутимым взглядом, от которого у того Марка, которым он был несколько месяцев назад, затряслись бы коленки. Но теперь это другой Марк. Он глядел в глаза стражу так, будто пытался в них найти все ответы.

– Можно посмотреть?

– Нет.

– Можно! – Мара вмешалась сразу, не успел Дауд даже договорить свой ответ. – Показывай.

О да, Маре тоже жутко интересно. Желания посмотреть у нее оказалось не меньше, чем у Марка.

Дауд вынул из-за алого пояса не то палку, не то колбу. Он слегка тряхнул ее в руке, и палка мгновенно вытянулась в длинное черное копье с таким же черным наконечником, как и основание. Он настолько острый и тонкий, что неясно, где именно он кончался: наконечник тянулся и тянулся вверх тончайшей нитью, плавно переходя в древко. Марк завороженно смотрел на черный металл, пытаясь понять, что это за сплав. Цвет оникса, но прочность железа, хотя сталь нельзя заточить до такого тонкого состояния.

Копье примерно на голову выше Дауда. Чтобы рассмотреть наконечник, Марк подошел к нему вплотную и сильно запрокинул голову.

– Тяжелое?

– Не для меня.

– Я могу подержать?

– Нет.

– Да что ты! – Мара пихнула локтем Дауда. – Сверни обратно и дай подержать.

– Нет-нет, пусть не сворачивает! – Марк замахал руками. – Лучше пусть наклонит. Я хочу посмотреть наконечник.

Дауд глянул на девочку краем глаза, а она отчаянно закивала головой в однозначном согласии. Страж медленно наклонил копье к земле и замер, держа его в горизонтальном положении так, что наконечник остановился на уровне глаз мальчика. Марк пристально рассмотрел его и хотел даже коснуться, но что-то его остановило. Металл, и впрямь абсолютно черный, лишь давал один легкий блик от света, льющегося через дворцовые окна.

– Не могу понять, что за металл, – он задумчиво посмотрел на Дауда. – Сплав какой-то?

– Ньях дарлаг, – голос Дауда стал каким-то гортанным, урчащим. На этот раз по спине Марка пробежали холодные мурашки, настолько речь его оказалась неестественной, нечеловеческой, будто происходила она вовсе не изо рта. – Металл-камень, если говорить по-вашему.

– Впервые о таком слышу.

– Он водится на Крайнем юге. Машинная крепость делает такое оружие.

– А что еще у тебя есть из этого металла? – глаза Марка азартно заблестели. Ему очень захотелось вживую посмотреть на диковинную руду и, может быть, даже расплавить ее в слитки – это у него получалось лучше всего.

Дауд помедлил с ответом. Даже Мара кинула на него ошарашенный взгляд: больше секунды страж никогда не думал, а теперь ушло целых три.

– Мои кости.

Марк переглянулся с подругой. Судя по ее взгляду, она тоже не ожидала такого ответа. Тряхнув головой, Марк решил не выяснять подробностей, чтобы не углубляться в особенности строения тела и без того пугающего существа. Зато Мару, кажется, переполняли вопросы.

– Ты из металла?

– Нет.

– Но кости из металла-камня? Как ты назвал его… ньях…

– Ньях дарлаг. Мои кости покрыты…

– Ты тяжелый?

– Тяжелый.

– А в коже есть металл?

– Нет.

– Но она холодная и твердая.

– Это волокно.

– То есть из мяса?..

Марк вовремя перестал их слушать, заставив себя сосредоточиться на внутренних вопросах. Оторвав наконец взгляд от наконечника, он снова тряхнул головой, словно прогоняя от себя лишние мысли.

– Ладно, – наконец произнес он, прервав увлекательную быструю беседу Мары и Дауда. – Сверни, пожалуйста, копье.

Дауд вновь получил сосредоточенный кивок Мары и копье, ни издав ни звука, мгновенно вернулось в состояние короткой толстой палки.

– Я могу подержать?

– Нет.

– Дай ему подержать.

– Не удержит. Тяжелое, —Дауд все-таки протянул Марку свое оружие. Марк коснулся пальцами холодного металла-камня и, даже не беря орудие в руки, ощутил его неподъемную тяжесть.

– Да. Я такое не удержу, – он опустил руки и выдохнул, будто с облегчением. Все-таки прикоснуться к чему-то настолько непонятному и чужеродному слишком волнительно. – Я и молот удержать не могу. Вернее, могу, но не поднимаю.

И тут Марк понял, как близко он подошел к главному вопросу.

– Как поднять тяжесть? Ты вроде не то чтобы огромный… то есть, здоровый, конечно, высокий, как гора. И руки у тебя огромные. Но копье тоже тяжелое. Одной рукой такое непросто удержать, а уж замахиваться таким… Как?

Дауд посмотрел на жезл в руке, повертел его пальцами. Конечно, существу, чьи кости сделаны из металл-камня, а кожа из… чего-то мясного? Ему ничего не стоит управляться с копьем и уж тем более просто держать его в руках. Но Марк смотрел в желтые глаза Дауда, пытаясь найти в них ответ на свой вопрос.

– Всем телом, – ответил Дауд, выпрямив руку с жезлом в руке. – Я не полагаюсь только на руки, если хочу замахнуться. Мышцы здесь, – он положил ладони на свои бока, почти в подмышки, – и вот тут, – Дауд хлопнул себя по ноге, – должны работать на силу удара. Тогда сможешь не только поднять тяжелое, но и замахнуться.

Марк вернулся домой поздно. Он умылся холодной водой, разделся и лег в постель. Не было ни желания спать, ни голода, ни страха, ни размышлений. Лежа, он смотрел в деревянный потолок и совершенно ни о чем не думал. Заснул без мыслей и без снов, а проснулся к самому началу восхода солнца.

На кухне готовила мама. Не здороваясь, он коснулся ее лба. Она вздрогнула. Ее кожа горячая, а на бледном, исхудалом лице, прямо посреди щеки, красовался пурпурный синяк. Марк не сказал ничего, лишь уселся за стол, ожидая свою утреннюю порцию завтрака. Мама поставила перед ним миску с кашей и пристальным пронзительным взглядом посмотрела в лицо сына.

– У тебя тяжелая голова, – шепотом сказала она, боясь разбудить Тихого. – Тебя беспокоят дурные мысли.

– Наоборот, мама, – Марк почти не понизил тон голоса, поэтому мама обеспокоенно посмотрела в сторону комнаты отчима. – Впервые в моей голове ни одного плохого помысла.

Он легко улыбнулся ей. Мама улыбнулась в ответ, но губы ее слабые и бледные. Позавтракав и не дождавшись отчима, Марк ушел на работу. Ледяное утро только начиналось. Под ногами хрустела легкая наледь, которая обещала сойти к полудню. В кузнице никого, даже Ганор не приходил в такую рань, он явился чуть позже. Кузнец приятно удивился такой активности подмастерья и был еще более удивлен, когда Марк взял рукоять молота. Он оторвал его от пола с тяжестью, которую раньше не смел себе вообразить. Поднял его на уровень глаз, рассмотрел так близко, как никогда. Улыбнувшись старику, Марк слегка развернул молот в руках, продолжая осматривать его со всех сторон, как диковинку. Мышцы напряжены, тело дрожало, но юноша сосредотачивался, и ему удавалось перенести вес молота на корпус и ноги.

Когда пришел Дан, Ганор похвастал перед ним успехами подмастерья. А когда к полудню в кузницу заполз похмельный Тихой, Марк уже работал молотом по раскаленному железу. Выходило криво, он не всегда попадал в нужное место, но учителя-кузнецы с гордостью смотрели на некогда хилого мальчишку, который неуверенно и пока ещё неумело замахивался молотом по наковальне.

Тихой, подойдя к Марку, внимательно разглядывал его работу. Пот выступал на лбу юноши, на руках, шее и груди, но он не останавливался: бил, бил, бил по железу, превращая кусок металла в тончайший распластанный лист. Когда наконец-то Марк остановился, Тихой вдруг резко взял его за руку, в которой тот держал молот, и передвинул его большой палец так, чтобы ладонь сцепилась в замок.

– Так колотушка твоя не отскочит, – отчим выглядел довольным, даже гордым. Хлопнув Марка по спине, он направился к тому месту, куда подмастерье выставил полупустую бутылку браги. Марк знал: там хватит не только на опохмел, но и на полноценное пьянство.

Марку прочили стать отличным кузнецом, и он в этом не сомневался. День ото дня он бил молотом по металлу с таким усердием, что Дан и Ганор не уставали хвалить юношу. Горячность его усердия, пожалуй, могла бы растопить лютые северные морозы.

В один из дней, когда на улице метель раскидывала пушистые снежинки, Марк подошел к дальней полке, где грудой хранилась завезенная со склада руда. Там, за черными камнями, стояла большая отпитая бутыль браги. Юноша достал ее оттуда и поставил на пол у стены так, чтобы стояла на видном месте. И принялся раздувать меха.

Он не прогадал. Тихой ушел первым. Вернее, его отправил домой Дан, видя, как мужчина пошатывается у раскаленного горна. Стемнело быстро, но из кузницы лился яркий огненный свет, и порой Марку казалось, что этот свет создает его молот, без конца бьющий по наковальне. Соленый жгучий пот застилал ему глаза, все тело мокрое и скользкое, руки, ноги – все гудело от нахлынувшего жара. Но ничего прекраснее Марк не испытывал в своей жизни.

– Эй, парень, – окликнул его Ганор. – Домой-то собираешься?

Дан уже давно ушел к семье, а теперь уходил и хозяин кузницы. Марк посмотрел на старика сквозь водопад пота и отрицательно махнул головой.

– Не хочу терять запал. Скоро уйду, не переживай.

– Ну, тогда бывай, – Ганор уже двинулся на выход, как остановился и бросил напоследок: – Завтра отдохни. Ты нам столько пластин сегодня наковал, что еще два полнолуния будем с ними работать.

Марк усмехнулся словам старика. Наступила тишина, в которой слышен только стук мальчишеского сердца. Бам-бам-бам! Будто молот колотился о его грудь. Глядя сквозь окна, как постепенно гаснет свет в домах, Марк наконец-то вышел из кузницы, держа в руках молот. Он шел домой не торопясь, вдыхая ледяной воздух и ощущая каждой частицей своего тела предзимний холод и пьянящее, горячее удовольствие. Он дошел до своего крыльца и уже в окошке увидел силуэт мамы. Она ждала его, беспокоясь, что сын задерживается допоздна. Войдя в дом, Марк остановился у порога. Не выпуская молот из рук, он стянул с себя ботинки и замер, вслушиваясь. Тихой не спал, но готовился ко сну – слышался шелест одежды, которую он стягивал со своего тела. Мама молчаливо посмотрела на сына, переводя взгляд с его лица на молот.

– Марк, Воробушек… – произнесла она беззвучно, одними губами. Дыхание ее перехватило, она положила руку на грудь.

Марк подошел к ней; оказался на полголовы выше матери. Обхватил ладонью ее голову и провел мокрыми пальцами по ее каштановым волосам, немного разворошив косу. Поцеловал в лоб, который оказался горячее, чем жар в кузнице.

– Сходи к соседям за крынкой молока, мама, – спокойно сказал Марк, – я вчера так и не сходил, не забрал. А сейчас устал. Заработался, пришлось работу домой нести. – Мягко улыбнувшись, он кивнул на молот в своей руке.

Закрыв рот руками, мама вопросительно посмотрела в лиственно-зеленые глаза Марка. Взгляд его чист, как никогда. И она выбежала, громко хлопнув дверью. Тихой, услышав шум в главной комнате, вышел в дверной проем в одних портках из своей темной спальни. Он щурился от света, заслоняя его ладонью. Марк повернулся к отчиму и легко улыбнулся, чуть приподняв молот в согнутой руке.

– Слушай, батя. А ты за стеной бывал?

– Чего? – выдохнул Тихой, и даже на расстоянии Марк ощутил запах перегара.

– Я знаю лаз под стенкой, – Марк приблизился в упор к отчиму, глядя ему глаза в глаза. Высокий, широкоплечий юноша, хоть и ниже ростом, но смотрел на отчима свысока. От этого странного, прозрачного взгляда Тихой сделал неловкий шаг назад, но покачнулся на непослушных, пьяных ногах и с грохотом упал на пол.

О, Марк знал, отчего он упал на самом деле.

Тихой испугался. Страх мелькнул в его глазах смертельной стрелой, молниеносной белкой, искрой из-под наковальни.

Марк не шелохнулся, но молот в руке непроизвольно медленно раскачивался взад-вперед.

– За стенкой тебя сожрут, батя. Я тебя проведу. Пронесу.

Он занес молот над своей головой, держа палец так, чтобы ладонь смыкалась в замок. И отточенным жестом опустил его на грудь даже не успевшего вскрикнуть мужчины, проломив ребра.

Утром, когда Ганор пришел в кузницу, Марк уже раздувал меха.