Тусклый зимний свет бледной луны едва проникал в узкое окно дома. Слегка освещала темные комнаты шумно потрескивающая печь, догорали последние дрова из запасов. Марк снял котелок с чечевичной похлебкой, неаккуратно поставил на стол. Руки его тряслись, пальцы не слушались. Вцепившись в ложку, он стал быстро накладывать кашу в деревянную миску, все время раскидывая разварившиеся крупицы по столу. Войдя в мамину комнату, он сел на угол кровати, поставил рядом с собой миску и помог ей приподняться на помятой, уже ставшей жесткой подушке. Она слегка подняла болезненные веки, которые в темноте выглядели как глубокие провалы глаз.

Ложка с кашей уткнулась ей в губы. Она слегка приоткрыла рот, но долго не могла проглотить пищу. Марк сосредоточенно вглядывался в ее бледное, будто светящееся в темноте, лицо. Некогда пухлые румяные щеки впали, губы побелели, пропали блеклые веснушки, поредели густые волны волос.

– Слышала, соседка умерла, – проглотив, с трудом выговорила мама. Марк тут же сунул ей еще одну ложку каши, и она послушно приняла еду.

– Давно уже. Неделю как, может, больше, – он ответил ей ровным голосом, продолжая внимательно глядеть на материнское лицо, стараясь запомнить его черты. – Ты скоро поправишься.

– Воробушек мой, – слабые губы тронула неуловимая улыбка, – как бы я хотела помочь, тебе так непросто.

– Я справляюсь, – так же твердо ответил Марк, зачерпнув третью ложку, – и ты справишься.

– …кое-чем я все-таки могу тебе помочь, – произнесла она, слегка отвернувшись от поднесенной к губам каши, – ты знаешь, где твой папа?

– Ты говорила, он умер, – Марк настойчиво двинул ложку к маминому рту, но она снова отказалась есть. Ему пришлось сдаться, и он опустил руки на колени. – От старческой болезни.

– Это правда, – тихо, с трудом выговаривая слова, ответила мама. Ее веки становились все тяжелее и чернее, лицо изменялось на глазах: черты заострялись, вытягивались, а кожа белела. – Я не говорила тебе, кто он. Я тогда работала служанкой во дворце. И князь Рогой, покойный муж нашей княгини, возлег со мной. Нравилась я ему. А он мне – немного. Но княгиня узнала об этом и выгнала меня, дав дом в придворной деревне. Я тогда уже была беременная тобой.

– Что ты такое говоришь, мама? – Марк нахмурился, коснувшись указательным пальцем ее подбородка, пытаясь перевести ее взгляд на себя, но она так и смотрела в пустоту перед собой. – Я – княжеских кровей?

– Князем тебе не стать, это идет по женской линии… если нет наследницы, мог бы. Ах, Воробушек, – ее грудь тяжело поднялась под глубоким вздохом и на мгновение замерла в изогнутом, неестественном положении. Наконец мама выдохнула, а Марк с замиранием сердца смотрел на ее губы, которые вот-вот произнесут часть страшной истины. – Стал бы ты князем… во дворце хорошо, тепло, сытно.

– Нет уж. Это не для меня, – юноша даже отодвинулся от матери, глядя на нее настороженно, исподлобья. – Княжить будет Марена. У нее дар.

Мама медленно повернула к нему голову, посмотрев на сына черными провалами глаз. Ему стало не по себе, мороз пробежал скользкими пальцами по его позвоночнику.

– Ты научен честному труду. Ты хороший сын, – просипела она. – Иди спать, Воробушек. Завтра ступай на работу и не думай ни о чем.

Марк улегся в свою постель и укрылся одеялом до шеи. Завтра будет непростой день: кузница, поход за дровами в лес, на рынок за едой, а потом нужно приготовить горячую похлебку для мамы, и желательно на костях, чтобы была погуще. Марк думал, пытаясь прогнать мамино лицо со впадинами глаз, которое так и смотрело на него из темноты потолка.

Утро началось еще до рассвета. Дверью Марк сдвинул сугроб снега, который успел нападать еще вечером. Обувшись в валенки, он взял с собой сани и поспешил в лес набирать хворосту. Печь едва теплилась, когда он закидывал в нее сухие ветки березы, осины и сосны. В детстве запасы леса казались ему бесконечными, но с каждым днем отчего-то все тяжелее находить пищу для огня. Разведя печь, он перекусил вчерашней чечевичной холодной кашей, даже не разогрев ее, заглянул в комнату к маме – белое лицо умиротворенное, нежное, спящее, – и поспешил на работу. Через три дня за деньгами явится Николь, нужно поработать подольше.

В кузнице недавно появился новый подмастерье. Марк учил его простым вещам, которые хорошо усвоил сам. Ему нравилось видеть, как Ганор улыбается седыми усами, как Дан довольно ухмыляется, когда парень говорил не по возрасту умные вещи младшему подмастерью. Мальчишка смышленый и мечтал ковать мечи. Только вот заказов на оружие нет уже много лет, и Марк прекрасно усвоил, что кузница нужна только для выдувки стекла и создания всякой дворцовой мелочи.

– Отчима-то твоего так и не нашли? – обедая теплым поджаристым хлебом с маслом, поинтересовался Дан. Он протянул Марку кусок булки, и юноша не посмел отказаться от такого щедрого угощения. – Ешь почаще. В тебе кости и мышцы, надо жир набирать, а то скоро молот тебя будет перевешивать.

Впившись зубами в мягкий, воздушный хлеб, Марк глотал его, почти не жуя.

– Не ищут его уже, – ответил парень, – у меня времени на поиски нет. Мать хворает. Да и в мороз такой…к весне выплывет, небось.

– Ты полегче о покойничках, – Дан сощурился, и Марк невольно отвел взгляд. – Тихого никто особо не любил, но о мертвых надо хорошо. Коли он сейчас в услужении Зморза, то лучше не ругать его подданных. Зимний бог такого не любит.

Марк бесстрашно мысленно послал Зморза ко всем лыхоням, но в ответ на слова Дана многозначительно кивнул. Не умеет зимний бог читать мысли, не дано ему это. А вслух и впрямь лучше ничего дурного не говорить.

– А может, его не мороз погубил, – вклинился в разговор Ганор, грузно усевшись рядом с Марком. – Может, он еще до того, как замерз, помер.

Марк ощутил, как Ганор смотрит на него только краем глаза, смотрит неотрывно, словно ожидая реакции парня. Но юноша и впрямь не чувствовал ни страха, ни стыда, невозмутимо закинул последний ломтик хлеба в рот и, не дожевав, ответил:

– Да от чего ему помирать? От пьянства, разве что. К нему ни одна зараза, кроме этого, и не липла.

Ганор хмыкнул и наконец отвел взгляд. Но ощущение темной тайны словно висело в воздухе весь рабочий день.

Вечерний дом темен и пуст. Разувшись, Марк снова поспешил растапливать печь остатками хвороста. Завтра с утра он повторит все ритуалы: сходит в лес, перекусит холодной едой, поспешит на работу и задержится допоздна. В ночное время в некоторых домиках даже не горел свет, только редкие окна освещали дорогу к хижине. Со скрипом отворив печь, Марк стал быстро закидывать в нее сухие колкие ветки и разжигать огонь. Вместе с треском дров, он услышал пение, которое доносилось из комнаты мамы.

Не разжигая лампад, а лишь коснувшись печного огня фитилем свечи, Марк медленно, с неясной ему самому опаской зашагал к дверному проему. Певучий голос, несомненно, принадлежал маме. Она мурлыкала колыбельную, которую юноша слышал последний раз лишь в глубоком детстве. Держа свечу на вытянутой руке, Марк осветил комнату, медленно вглядываясь из-за угла на кровать.

Она сидела на расправленной постели в одной белой льняной рубахе. Ее тонкие руки держали металлический старый гребень, которым она пользовалась очень редко. Им она чесала распущенные длинные волосы, струящиеся по голым плечам и ниспадающие на простыню. Почувствовав свет, она взглянула на сына, стоящего в проеме: глаза у нее ясные, серые, кожа белая, как парное молоко. Улыбнувшись бледными губами, она сказала мягким, нежным тоном:

– Воробушек. Я так хорошо чувствую себя.

Руки Марка оцепенели. Он сел на постель к маме, не сводя взгляда с ее чистых, как озера, глаз. Мама глядела на сына с нежностью и даже какой-то игривой искрой. Он тронул ее лоб – он совершенно не горячий и не мокрый, а напротив, сухой и прохладный. Она улыбнулась в ответ на его прикосновения, выпустила из пальцев гребень и обхватила ладонями руку Марка.

– Позаботься обо мне еще немного. Приготовь завтра вареных яиц, очень захотелось. А пока я поем бульон. Я чую, ты принес замороженных говяжьих костей?

Марк ошарашенно кивнул, а мама снисходительно улыбалась, глядя на сына.

– Я пока не могу встать с постели. Ноги еще слабы. Да и руки устали расчесываться, – она подняла с постели гребень и вложила его в ладонь сына. – Волосы спутались. Расчеши меня, Воробушек.

Он провел гребнем по ее волосам. Потом еще раз и еще. Его переполняло чувство блаженства, когда он касался пальцами мягких, шелковистых волос, когда он смотрел, как они переливаются в мерцании свечи; ему нравилось, как гребень делит локоны на тонкие пряди и как ровно они ложатся на худые мамины плечи. Она молчала, закрыв глаза и опустив руки, как и сын, наслаждаясь этим моментом. Марк расчесывал локон за локоном, а потом снова возвращался и начинал сначала, сначала, сначала. И блики свечи становились ярче, и в окно смотрело блеклое зимнее солнце, едва встающее над хвойным лесом.

– Сходи на рынок, сынок, – наконец ее губы разомкнулись, и она посмотрела на сына из-под пушистых ресниц, – хочу вареных яиц.

Марк пошарил по карманам. Да! Вчерашняя выручка из кузницы еще осталась. Не надевая тулуп, он сунул ноги в валенки и выбежал на улицу, даже не заметив, как сдвинул большой сугроб снега от двери. На рынке он купил яиц на все деньги, выменял несколько штук на пару поленьев и поспешил домой. Ему казалось, что если он будет ходить слишком долго, то маме снова станет плохо. Но она по-прежнему сидела на кровати, глядя серыми глазами на сына через дверной проем. Сидела неподвижно и не отворачивалась, не сводила с него наполненных любовью глаз. Закинув печь, Марк натопил снега и опустил яйца в холодную воду. Когда они сварились, он чистил их горячими, обжигая пальцы, но совсем не чувствуя боли. Руки матери еще слабы, поэтому он подносил вареные яйца к ее рту, а она откусывала их большими кусками и жадно поглощала одно за другим, утоляя голод.

– Не топи больше печь, – все время говорила она, – жарко тут, жарко. Дом прогрет. Не топи.

И Марк не топил печь ни днем, ни вечером. Одевался потеплее, стал ходить по дому в валенках и тулупе. Но маме нравилась прохлада. Она раскидывала руки на кровати и, счастливо улыбаясь, смотрела в маленькое окошко в стене. Вечерами Марк расчесывал маме волосы и кормил ее вареными яйцами, которые купил на все свои денежные запасы. Она ела с аппетитом, и Марка это очень радовало. Он давно не видел маму такой счастливой.

Утром третьего дня в дверь громко постучали. Марк сидел на маминой постели и заметил, как мимолетный страх проскользнул по ее лицу.

– Ох. Не показывай меня, – шепотом сказала она, немного склонившись к сыну, – я плохо выгляжу и не одета как полагается.

Марк согласно кивнул и побежал отворять дверь, а мама укрылась одеялом с головой. В дверях стоял Дан, выражение его лица показалось обеспокоенным. Наконец Марк вспомнил, что уже два полных дня не был в кузнице.

– Здорово, – Дан переминался с ноги на ногу, слегка вытягивая шею, будто желая рассмотреть дом получше, – прихворал что ли? Не появляешься, да и весточки нет.

– Мама пошла на поправку, – широко улыбнувшись, ответил Марк. От этой улыбки Дану, кажется, стало поспокойнее, и он по-свойски усмехнулся в ответ. – Дохаживаю ее. Совсем забегался, забыл предупредить вас. Не серчайте. Она со дня на день на ноги встанет, я тут же выйду на работу. Обещаю, буду трудиться допоздна!

– Ты, главное, здесь не перетрудись, – пожал плечами Дан, все еще пытаясь пересечь порог дома, но Марк, как бы не замечая его усилий, стоял в дверном проеме, как солдат на посту. – Что-то холодно у тебя. Может, тебе печь растопить? Вон, ты аж в тулупе.

– Матушке на пользу холод.

– Ну, бывай, раз так. – Дан явно не удовлетворен ответом юноши. – Матушке привет.

– Передам.

Дан еще не успел спуститься с порога, как Марк закрыл за ним дверь. Застыв, он внимательно слушал, как кузнец медлит спускаться вниз, как осторожно шагает, как скрип снега под валенками постепенно удаляется от их дома. Отчего-то Марк тревожился. Но вид улыбающейся матери, сидящей на постели, снимал все эти тревоги.

– Это твой друг?

– Дан. Кузнец.

– Не помню его.

Она много чего забыла, но это не удивительно – после такой тяжелой болезни настоящее чудо, что мама стала бодрой и веселой. Даже до болезни она не была так свежа, как в эти мгновения.

Он снова расчесывал ей волосы. Глаза Марка начали слипаться от усталости, но руки его работали исправно, как у настоящего кузнеца. Прядь за прядью он водил гребнем сверху вниз отточенными движениями, и ему начинало казаться, что он наизусть знает расположение каждого волоска на ее голове. Мама говорила о дворце. Говорила и говорила, ее витиеватая речь проникала ему в сонную голову, но он не понимал ее смыслов, ему просто нравилось слушать ее голос.

– Кто-то стучится…

Марк не смог разомкнуть глаза. Его сил осталось так мало: вся жизнь, что оставалась в его истощенном теле, теперь находилась в пальцах, которые сжимали гребень.

– Кто-то вошел в дом.

Он приоткрыл глаза и сделал глубокий вдох. Кто-то и впрямь ходил по дому, робко, тихо, неуверенно.

– Воробушек, – голос мамы становился обеспокоенным, – там кто-то есть. Идет сюда. Идет сюда…

Марк резко пробудился, округлив слипающиеся глаза. Он выпустил из рук гребень, встал на ноги, и тут же, прямо в дверном проходе, столкнулся нос к носу с Николь. Она отпрянула, увидев Марка, и сразу же по-хозяйски уперла руки в бока.

– Ты вчера должен был дать мне деньги, – она запнулась. Перевела взгляд на постель, к которой Марк стоял спиной. Глаза ее округлились в неописуемом ужасе, она зажала рот и нос рукой и застыла на месте. Кровь отхлынула от ее лица, сделав кожу мертвецки бледной.

– Дай мне немного времени… – Марк улыбнулся ей в ответ, но Николь не смотрела на него – она смотрела на кровать, туда, где лежала его мама. Проследив за ее взглядом, Марк тоже посмотрел на постель.

Мама все еще лежала на постели. Ее белое лицо осунулось, щеки впали, глаза с черными веками закрыты и словно провалились в глазницах. Руки распластаны по кровати, голова запрокинута вверх. Вокруг – крошки от вареных яиц (немного было заметно и у ее белых губ). Густые каштановые волосы, как водоросли, вились по всей постели, идеально расчесанные. В них даже остался гребень. Марк застыл, и улыбка, которой он одарил Николь, так и не сходила с его губ.

– Зморз и Азорка… – выругавшись, онемевшими губами произнесла Николь и бросилась прочь из дома. Марк не шевельнулся: все смотрел на постель, где лежала мама. Тело мамы.

Она некрасива и счастлива, ей ни тепло, ни холодно, она не ощущает голода. Марк сделал шаг к кровати, ноги будто деревянные и не гнулись. В нос бил трупный смрад. Покачнувшись, он рухнул на колени около кровати и схватил своими влажными ладонями ее сухую ледяную руку. Пальцы матери не шевелились. Окоченели. Он прижал их к губам, а кожа ее руки оказалась мягкой и податливой. Не в силах моргнуть и дышать, он произнес на выдохе:

– Мама.

Ее тонкая шея медленно развернула тяжелую белую голову. Марк уставился в черные провалы глаз. Не размыкая ни век, ни рта, зазвучал голос матери:

– Нас разлучат. Достань перышко с шеи, коснись им моего лба.

Ощущение неправильности в этом незримом ужасе не останавливало Марка. Дрожащими скованными пальцами он снял с себя подаренный мамой амулет – скоро год, как он носил его, не снимая. Самым кончиком деревянного пера он коснулся ледяной кожи ее лба, ее неподвижного лица. В ожидании замер: скажет ли она что-то еще? Но лицо молчало, и голос в комнате больше не звучал.

В дом вошли люди. Первым шел Ганор, меряя тяжелыми ногами деревянный пол хижины. За ним семенила Николь, пряталась за его спиной, выглядывала из-за широких рук кузнеца и что-то не переставая говорила. За Ганором и Николь вырос высокий силуэт Дана, а там и Первуши, Якова и еще парней, мужчин и женщин. Марк сжал в руке перо и, не вставая с коленей, уперся лбом в холодную залежалую постель. Ганор растерянно остановился в дверном проеме, а на улице раздавались десятки обеспокоенных голосов.

– Парень, – окликнул его главный кузнец, – как ты, парень?

Марк не слышал его. Он прятал лицо и прижимал к губам деревянное перышко. Ему хотелось плакать, но бог скорби не послал ему ни одной слезинки. Ганор обернулся к мужчинам и жестом отогнал от себя Николь, как маленького ребенка. Она послушно вынырнула на улицу, и гул голосов зазвучал еще громче. Нестерпимо громко.

– Надо сжигать вместе с постелью.

– Или с домом! – подхватил Яков. – Какая тут зараза могла остаться? По всей деревне пойдет!

Первуша отвесил Якову тяжелый подзатыльник, что тот даже заскулил и мгновенно замолчал. Ганор обвел мрачным тяжелым взглядом молодых парней, но глаза остановились на мужчине – Дане. Дан кивнул в ответ на безмолвный вопрос и, подойдя к Марку, положил ему руку на плечо.

– Пошли, сынок, – он попытался подхватить Марка под руку, но юноша резким движением одернул его.

– Не трогай меня. И ее, – он вскочил на ноги и указал пальцем на тело матери, – и ее никто из вас не тронет.

– Она умерла от болезни, Марк. Она, верно, уже в царствии Зморза.

– Она не умерла, – Марк сделал несколько решительных шагов к Ганору, но тот не отступил, как Тихой когда-то, а продолжил стоять твердо на ногах, как непоколебимое дерево. – Я с ней говорил. Только что. Я кормил ее! Она просила расчесывать…

– Дан, – Ганор обратился к мужчине, выражение лица которого выражало глубокую скорбь и жалость, – Отведи парня в храм.

– Нет!

Марк забрыкался, когда Дан силой взял его за плечо. Он забил руками, а потом и ногами, но уже в воздухе. Коренастый сильный кузнец без труда подхватил худощавого юношу и, несмотря на его отчаянные попытки вырваться, понес на выход. Краем уха сквозь собственный крик Марк услышал, как Ганор отдавал приказ сжечь тело вместе с кроватью.

– Она живая! – изо всех сил закричал Марк, срываясь на собачий визг. – Живая, живая, живая!!!

Амулет в сжатой ладони стал нестерпимо горячим. Марк не размыкал на нем окостеневших пальцев, истошно кричал и смотрел сумасшедшим взглядом по сторонам. Десятки знакомых лиц столпились у его двери и расступались тоннелем перед Даном. Они шли за ними следом, таинственно и злорадно перешептываясь, и это еще сильнее разжигало огонь амулета и пламя в груди. Дан нес юношу, держа мертвой боевой хваткой, но Марк был готов выломать себе руки, чтобы броситься на защиту самого дорогого в своей жизни.

Храм – маленькая хижинка на окраине деревни. Туда ходили только по острой надобности: когда болели младенцы, когда умирали люди, когда кончалась еда. Этой зимой его часто посещали, поэтому печь, как правило, была растоплена. Черный дым выступал на бледно-сером небе, как грязные пятна на покрывале. Ступеньки у святилища высокие, но их всего три.

Раз, два, три – прошагал Дан и ногой приоткрыл перед собой дверь. Внутри –маленькая побеленная печка, немного хвороста около нее, дощатый пол, низкий потолок. У дальней стены, по центру, деревянное изваяние самого старого и самого молодого из богов – Зморза.

Увидев его неживой лик, Марк завопил из последних сил, дернулся и оказался на свободе. Он проскочил между ног у кузнеца прежде, чем тот успел захлопнуть за собой дверь, а потом понесся со всех ног по протоптанной тропинке среди сугробов, которые были ему по пояс. Он бежал, не чувствуя леденящего холода, который почти звенел хрусталем в эту безветренную погоду. Бежал и бежал мимо домов, мимо зевак, которые уставились на это представление, как на что-то диковинное и забавное. Бежал, пока не увидел вдалеке свой дом, а еще дальше, за другим краем деревни – столб черного дыма.

На пути ему встретился и Яков, и Первуша, и Николь, проводившая юношу виноватым взглядом. Никто уже не тормозил его. За деревней мужчины во главе с Ганором жгли его маму. Ее постель стала погребальным алтарем, от которого уже вовсю тянулись в небо языки алого пламени. Марк замер, глядя округленными глазами на похороны, к которым его даже не позвали. На которые он, в общем-то, и не собирался ходить.

Амулет, который он все еще сжимал в руке, стал жечь так, что, казалось, его кожа и кости плавились под напором огня. Раскрыв ладонь, он увидел, что она даже побледнела от той силы, с которой он держал безделушку. Но огонь расползался по рукам, полз к плечам, охватывал его грудь и мягко касался шеи, лица, разума.

«Я здесь, Воробушек, – деревянное перышко прошептало голосом матери. – Не горюй, сынок. С тобой поступили плохо, но ты скоро отомстишь. А я Мама. Всегда буду с тобой. Я буду здесь. Здесь…».

Ганор, стоящий близ костра, заметил Марка. Поняв, что юноша больше не собирается убегать или биться в конвульсиях, кузнец медленно, словно боясь спугнуть, подошел к нему.

«Будь тихим, – прошептала Мама. – Будь послушным. Будь умным».

Марк взглянул на Ганора ясными сухими глазами.

– Я в порядке, – сказал юноша, и напряжение начало медленно исчезать с лица Ганора. – Ты правильно сделал.

«Продолжай, – говорила Мама, – продолжай говорить так».

– Все-таки посиди денек в храме. Я поднесу дров и чего поесть. Ты исхудал за эти дни.

– Да. Сделаю, как ты велишь.

«Сделай. Слушайся».

Ганор удовлетворенно кивнул, а Марк повесил на шею амулет. По телу разливалось тепло, даже несмотря на морозный утренний воздух.

«Встреться завтра с юной княжной. Она скучает. Будь мил с ней».