– Жаль, что у нас нет алхимика, – причитал Арай, аккуратно вскрывая сферу острым тонким ножом. Его лезвие едва входило в искусно слитый шов, соединяющий половины. Металлическая посеребренная тарелка, подготовленная специально для кислоты, не могла сравниться по блеску и гладкости поверхности с этим самобытным и смертоносным оружием.

Наконец половинки сферы поддались, и едкая, пахучая жидкость медленно полилась в тарелку. Арай держал сферу навесу над миской, но всем телом отстранялся от кислых, густых паров, исходящих от прозрачной жидкости. Даже Марк и княгиня, стоящие поодаль, у двери, почувствовали ядовитый запах, который заполнял кабинет учителя.

Но Марка интересовала далеко не кислота, которую, по-хорошему, следовало отдать на анализ знающему человеку. Марк следил за сферой, слитой таким искусным образом, что было неясно, как в нее заливали кислоту и как мастеру удалось так осторожно, не проливая смертоносной жидкости, спаять ее воедино.

– Плотно закрой тарелку и оставь там, где она точно не прольется, – глаза Рагнеды начали слезиться от едкого запаха, поэтому Марк поспешно открыл все окна кабинета нараспашку, впустив раскаленный вечерний воздух. Красное солнце разливалось по белому подоконнику. – У меня есть на примете пара мастеров по ядам, но пускать во дворец я бы их не стала. Не в это беспокойное время.

Марк, медленно подойдя к столу, внимательно осмотрел половинки сферы. Капли яда, оставшиеся на внутренней стороне, медленно стекали на деревянный стол, оставляя на нем прожженные дымящиеся ямки. Коснувшись кончиком пальцев внешней стороны сферы, Марк заметил, как красиво переливается серебро.

«Добрая работа. Знаешь, чья?».

– Учитель, будьте так добры, ополосните половинки кипятком, мне нужно кое-что проверить на их счет.

Княгиня хитро глянула на Марка и удовлетворительно кивнула.

– Да, кузнецом тебе уже не быть, но зоркий глаз никуда не денешь.

Марк почти не расслышал ее слов. Он завороженно смотрел в свое искаженное отражение в полусфере и думал только об одном.

«Только не он, только не он, только не он».

Сердце бешено колотилось в груди, а в мешке, завернутые в несколько слоев хлопковой ткани, тряслись легкие половинки сферы. Марк шел в сопровождении Колята и Энара, слушая, как сухая земля хрустит под его сапогами. Люди в деревне, уже разошедшиеся по своим домам после рабочего дня, выглядывали в окна и двери, хватали за руки играющих на улице детей и спешно, тревожно озираясь, заводили их в дом: о Марке, о его угрюмой страже в тяжелых доспехах на широкую грудь ходила темная молва. Он шагал широко, уверенно измеряя землю, на которой когда-то жил, новыми кожаными ботинками, в которых не потели ноги, в которых не появлялись мозоли и которые не были ему велики. Он шел известным путем, огибая домики там, где незнающий человек бы не прошел. По старой памяти его не облаял местный пес без передней лапы – Марк помнил его еще щенком. Он лишь потянул носом воздух, глядя плохо видящими глазами вслед стражникам.

Марк остановился у кузницы, войдя в купол раскаленного воздуха. Летняя жара замерла в этом месте, застоялась, как остывшее железо, некогда бывшее расплавленным.

«Смелее. Ты уже не один из них».

Дверь открыта, хотя такую жару невозможно выветрить. Марк уверен: кузнецы еще внутри, еще не закончили работу. И он прав: Дан и Ганор сидели на табуретках около высокого стола с инструментами. Они ели сало и запивали его квасом, который наверняка теплый или даже горячий. Они поприветствовали Марка теплыми улыбками, Ганор даже поспешно поднялся с места, отставив кружку, и распахнул перед юношей объятия. Колят и Энар тут же потянулись к мечам, но Марк едва заметно дал им сигнал пальцами, приняв приветствие старого друга. Хватка кузнеца железная: он сильно хлопнул юношу по спине, и ему показалось, что его стеклянные, тонкие кости зазвенели.

– Мда, исхудал ты, парниша, – Ганор оглядел юношу с ног до головы, – но вытянулся. Уже с меня ростом, ты погляди!

Дан, не отпуская улыбки с лица, коротко кивнул Марку и протянул ему руку. Рукопожатие сухое, крепкое, горячее. Марк ощутил мимолетный прилив стыда за свои мягкие ладони и тонкие пальцы. Но от этого криво сросшееся предплечье только заныло, напоминая о старых ранах.

– Какими судьбами? – Дан не вставал со стула, глядя на Марка исподлобья. Марк спустил с плеча тканевый мешок, который сильно выделялся во всём его простом, но изящном образе. Тряхнув холщовую ткань, Марк вывалил на пол половинки сферы, они звонко стукнулись о деревянный пол, упав под ноги Ганора. Кузнецы озадаченно посмотрели на серебро, а затем на юношу.

– Это ваша работа, так ведь? – голос Марка неожиданно для самого себя дрогнул. Он постарался собраться, но, глядя в лица мужчин, некогда бывших для него наставниками, не мог сконцентрировать мысли.

– Да, мы делали это по княжескому заказу, – пожал плечами Ганор. – Вот, получается, сбыли партию месяц тому назад.

– Вы не знали, для чего на самом это отливали, да? – Марк заглянул Ганору в глаза. Кузнец выглядел озадаченным. Его красное лицо выражало лишь легкое недоумение.

– Это, стало быть, какая-то диковинная посуда на продажу, – Ганор склонился, чтобы поднять одну из полусфер, но Марк носком пнул ее в сторону. Кузнец недоуменно глядел на юношу.

– Они облиты кислотой, трогать их голыми руками небезопасно, – пояснил Марк, переведя медленный взгляд на Дана. Нет сомнений: кузнецы не виноваты. Они не знали, что создают опасное и смертоносное оружие, они всего лишь делали искусные тарелки. Но глядя на Дана, сердце Марка оборвалось. – Вы не знали? Дан? Не знали ведь, так?

«Знал».

Дан хмуро поднялся с места и расправил согнутые плечи. Он выглядел маленьким даже со своим великанским ростом. Кузнец глядел на юношу снизу вверх печальными глазами. Переполненный тяжелыми мыслями, он словно сгибался под ними, наклоняя подбородок к груди.

– Ганор, будь добр, оставь нас, – Дан посмотрел на кузнеца так серьезно, что плечи Ганора опустились.

– Нет уж, говорите при мне, – он скрестил руки на груди и обвел взглядом всех присутствующих. Марк ощущал затылком, что Колят и даже Энар напряжены, как псы, готовые в любой момент кинуться на защиту хозяина.

– Дан, прошу, – Марк мотнул головой и на мгновение сощурился, словно пытался распознать в словах кузнеца глупую, несмешную шутку. – Ты не мог знать. Если ты знаешь, то скажи, зачем ты делал эти сферы?

– Могу и знаю, – Дан наконец смог расправить спину и открыто посмотреть в глаза юноше. – Для убийства молодой княжны.

– Друг, что ты такое говоришь?! – Ганор, закричав, схватил Дана за плечи, но Дан тут же скинул его руки. Агрессивным, резким движением, которое привело Ганора в замешательство, а стражу заставило обнажить звонкие мечи.

– Эти сферы наполнялись кислотой, – Дан отвечал спокойно, глядя то на Ганора, то на Марка, словно объяснял какие-то бытовые вещи. Остановив взгляд на юноше, он завел руки за спину. – Ну, убивай. Я сознался.

– Нет-нет, стой, – Марк едва ли мог перевести дыхание. Старый кузнец стоял перед ним, не сопротивлялся, готовый принять смерть от рук собственного ученика, – зачем? Дан, ты всегда был другим. Ты не похож на культистов, тут явно какая-то ошибка.

– Нет никакой ошибки, – он пожал плечами в ответ, одним взглядом умоляя Ганора не встревать в разговор и молчать. – А каков я, Марк? Я добр к тебе и к людям, что меня окружают, но я такой же раб, как и все остальные. Я так же барахтаюсь в этой луже, как и те, кого вы прирезали в полях. Ты же знаешь, что ваша стража убила ребенка? Девочку шести лет?

Меч Колята чуть дрогнул в его руках. Отражение Марка в его лезвии содрогнулось тоже.

Марк нервно сглотнул. Ему захотелось прижать ладонь к шее, будто он мог нащупать на ней что-то важное. Петлю? Ошейник? Воротник блузы? Та маленькая девочка, которую скрутил Колят… он не думал о ней, не помнил ее. Ни черт лица, ни цвета волос. Только маленькое худое тельце и обноски одежды, покрывающие его. И маленькие ручки с короткими пальцами, которые держали кислотную сферу.

– Она была с культистами, – Марк произнес это сухими губами, едва в силах выталкивать слова изо рта. – Но ты… Дан. Идем со мной, надо… надо отдать тебя под суд.

«Гордый».

– Отчего же вы не отдали под суд всех тех несчастных в поле? – Дан чуть развел руками, а Колят с Энаром наставили на него лезвия мечей, давая понять, что кузнецу лучше не шевелиться. Он выглядел сильным и уверенным, хоть и поникшим. В его руках не было оружия, но неведомая, огромная мощь человека, умеющего держать молот, источала опасность. – Оттого, что нет у вас правосудия. Может, вы и правы в своей жестокости. Вам надо защищать княжну. А мы – в своей. Нам надоело выживать.

– И ты выбираешь смерть? – Марк озадаченно глядел в совершенно спокойные глаза Дана. Ганор, шумно вздохнув, сел на табурет и уставился на свои колени. – Если ты в чем-то нуждался, ты мог бы обратиться ко мне, не к культистам! Дан! Давай сядем, поговорим. Что вам надо? Новые поставки? Хлеб? Вино? Только скажи – я обеспечу тебя всем. Тебя, твою семью… Ганора. Никто не будет нуждаться.

– Все нуждаются. Все просят у княгини. Кормящая рука кидает крошки и кости. Оглянись, Марк! Ты сам копался в этой канаве, ты едва выживал, но как только ты вырвался во дворец, тебе тут же захотелось жить!

– Мне всегда хотелось жить. И ты сможешь вырваться…

– И тысячи людей? Всем поможешь? Нет, Марк. Жизнь полна страданий и не стоит их поддерживать. Под суд я не пойду. Убивай здесь.

– Я этого не буду делать, – Марк откачнулся назад. Наверное, его сердцебиение раздавалось на всю кузницу.

– Что тебе мешает? – Дан, напротив, шагнул к Марку, почти натыкаясь своим телом на кончики мечей стражи. – Все знают, каким ты человеком стал. Ты убил отчима, когда был еще ребенком. Конюха, потому что имел власть. Давай, я стану следующим.

– Дан, дружище, – Ганор наконец осмелился вклиниться в диалог. – Ни к чему кровопролитие.

– Кровопролитие происходит всегда. Просто на этот раз – со мной. Не бойся за меня, Ганор, я желаю смерти.

«Упрямый и смелый. Он мог бы стать хорошим наставником тебе, но мысли – черви».

– Ведите его в темницу, – Марк кивнул стражникам и двинулся к двери. Колят и Энар протянули руки, чтобы скрутить кузнеца, но он с небывалой ловкостью увернулся от их цепких пальцев.

– Дан, прошу тебя, я не хочу твоей смерти! – Марк стоял в дверном проеме, переполненный слезами и неизмеримой тоской.

– Я хочу, – Дан взял в руки молот и, шире расставив ноги, оглядел наступающих на него стражников. Ганор, не вставая с табурета, уперся локтями в стол и закрыл огромными сухими черными ладонями морщинистое багровое лицо. Не слышно даже его дыхания. Когда Колят сделал выпад, чтобы обезоружить кузнеца, он махнул молотом в воздухе. Стражник отскочил, и молот тяжело прогудел в воздухе. – Ну же! Я – Паства без пастыря…

– Скажи хотя бы, Дан, куда увезли эти сферы? Где склад оружия? – отчаяние охватило Марка, по его щекам покатились крупные горячие слезы.

«Воробушек, он не скажет даже в пытках. Но переполнен знанием».

Энар схватил его за левую руку, Колят рванул, чтобы ухватиться за правую, но Дан легко, словно молот ничего не весил, замахнулся ему в шею. Колят вовремя подставил под удар руку в металлическом наплечнике, и он смялся под тяжестью молота, как бумага. Глухо вскрикнув сквозь сжатые губы, Колят опустился на одно колено от невыносимой тяжести. Рука Марка заныла с двойной силой, когда он увидел, как болезненно и неестественно изогнулось плечо Колята. Энар полоснул Дана по боку, разорвав холщовый фартук, который тут же пропитался кровью.

– Я – жизнь без жажды! – зарычал Дан. Он оттолкнул Энара, воспользовавшись замешательством стража, занес над его головой молот. Еще секунда, и он бы опустился на Энара, проломив хрупкий человеческий череп. Но Энар среагировал, как настоящий солдат: быстро и бескомпромиссно. Лезвие его меча мягко вошло в живот кузнеца. Молот выпал из его рук, едва не расколов каменный пол кузницы.

– Не мучай его, – Марк произнес это тихо, но Энар прекрасно услышал своего господина. Он полоснул по горлу, создав глубокий кровавый разрыв на коже. Дан глухо упал на пол рядом со своим молотом, заливая полы кровью. Марк прикусил губы, изо всех сил подавляя желание подбежать к кузнецу, рухнуть перед ним на колени и разрыдаться. Сильные мышцы, грузное тело – все обмякло, лишилось жизни и былого величия.

– Я – часть голодного стада, которого больше не будет, – всхлипывая, прошептал Марк.

Они покинули кузницу поспешно. Солнце почти укатилось за горизонт, оставляя красные борозды лучей-колес на крышах домов и пыльной дороге. У стен кузницы, словно муравьи, копошились любопытные, но трусливые люди. Марк выходил первым, за ним, придерживая Колята, скрипящего зубами, шел Энар, бормоча какие-то подбадривающие, невнятные слова. Зеваки тут же разбежались по домам, боясь даже оглянуться на людей, несущих смерть.

Только Ганор остался сидеть за столом, по-прежнему закрывая безмолвное лицо ладонями.

Мара расковыряла кожу вокруг ногтей на пальцах, вытирая капельки крови о бежевое платье. Губы искусаны изнутри, и поэтому кисло-сладкий вкус постоянно ощущался на языке. Мара терла глаза, теребила волосы, отказывалась от еды весь день. Ее так и не смогли завести в покои, на любую просьбу она отзывалась молчанием или истерическими триадами. Девушка сидела во дворе, у самых ворот, как дикая зверушка, запертая в клетке. Ее беспокойные глаза всматривались в зеленые холмы и крыши домиков, едва виднеющиеся из-за решетчатых ворот. Последнее на сегодня солнце уже уходило за холм, окрашивало в розовый цвет каменные стены дворца, отражалось в высоких окнах, грело румяные щеки.

Когда пришли сумерки, рядом оказался Марк. Девушка сидела, упираясь спиной в горячую, но медленно остывающую каменную кладку стены около ворот. Он сел рядом, пристально взглянул на нее, словно пытаясь что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Плечом она ощущала ткань мягкой атласной блузы, в которую одет юноша. Это ощущение смогло на мгновение вытащить ее из запутанных, тревожных мыслей, и она посмотрела на его лицо. А Марк смотрел на нее.

Он встревожен, грустен, длинные ресницы поблескивали маленькими мокрыми каплями.

– Что ты чувствуешь? – спросила Мара, потянувшись кончиками пальцев к кудрям юноши, которые прилипали к его мокрому от пота лбу. Марк замер и вытянулся, как струна, в нахлынувшем притяжении. – Ты какой-то не такой.

И вот кончики ее пальцев едва коснулись волос.

– Мне больно, – неожиданно для самого себя, Марк услышал свой голос в облачении этих слов. Да, именно так.

«Воробушек, где же у тебя болит?»

– Почему? – кивнула Мара. Ее лицо снова так близко, что, подайся он чуть вперед, мог бы коснуться ее румянца губами. Но спугнуть редкую птичку ему не хотелось, потому Марк только наблюдал.

– Много неправильного происходит со мной. Всякого, о чем я даже подумать не смог.

– И у меня тоже, – Мара убирала его волосы за уши, отчего нутро тревожно переворачивалось. Марк ощущал восторг, но Мама приглушенным криком вопила об опасности. – Я знаю… я думаю, что знаю, как нам помочь.

– Как? – Марк поднес свою ладонь к ладони Мары, чтобы поймать ее пальцы, зарытые в волосы, но снова не решился коснуться.

– Вернуться в начало и посмотреть в глаза первопричине.

В сумерках ее серые глаза сияли, как круглая луна. Марк подался вперед, Мара отзывчиво повторила за ним, склоняясь, словно что-то хотела прошептать. Она приятно пахла потом, землей и пшеницей, Марк – кровью. Девушка обхватила его лицо мягкими маленькими ладонями, такими горячими, как раскаленный металл. Он перестал дышать и почти положил свои руки на ее кисти.

Но ворота стали подниматься. Молчаливая стража крутила цепи, и скрип железа становился оглушительно громким. Пальцы Мары, как вода, пролились с его щек, она обернулась, подскочила на ноги и с восторженным криком бросилась к выходу, не следя ни за подолом платья, ни за прядями волос, которые лезли в глаза.

Окутанная восторгом, девушка бросилась на шею Дауду. Он снова с ней! Его кожа и глаза зажили, выглядели, как прежде. Только маленькое неровное углубление на щеке говорило о недавнем несчастье. Такие сильные, длинные, твердые руки Дауда обхватили ее тело и подняли высоко-высоко над землей, как в том самом вальсе в беседке. Туфли соскользнули с ее ступней и глухо стукнулись о землю, подняв клубочки пыли. Когда наконец Мара разжала руки с его шеи и опустилась на землю, она с неким нездоровым восторгом, ухватив стража за ладонь, направилась во дворец.

– У тебя кровь вокруг рта запеклась, – лениво отметил Марк, волоча ноги за Марой и Даудом. – Хоть бы утерся, прежде чем сюда являться.

Дауд коснулся пальцами кончиков губ, затем с нажимом провел тыльной стороной ладони по рту.

– Не вытер, – Марк сморщился с нескрываемым, даже гротескным отвращением. На щеке Дауда красовалась вмятина от ожога, белая, как и его кожа, словно маленький кратер на ровной поверхности лица. – И камзол у тебя в крови. Как дикарь.

Служанки и стража всегда с опаской озирались на Дауда, но в этот раз даже осмотрительно расступались, когда он шел в их сторону. Только Мара не замечала ни кровавых разводов на его подбородке, ни багровых пятен на вороте камзола. Даже рукав, разъеденный кислотой до дыр, был ей совершенно безразличен.

– Ну, расскажи, где ты так долго пропадал? – Мара весело упала на кровать и тут же сунула в рот виноград, который предусмотрительно разложен на прикроватном столике. Живот немного крутило от голода. – Я прождала тебя весь день.

Когда Мару увел конвой стражи, Дауд остался один в кромешной темноте. Но зрение ему и не нужно: он слышал, чуял, осязал. Под руками – высохшие колосья пшеницы, всюду, куда хватало слуха. Их шелест острый и прерывистый, как волны под порывистым ветром. Дауд пошел на нюх. Живых людей в округе не оказалось, но он слышал их вдалеке. Скоро заявится стража с телегами, чтобы собрать трупы. Нужно успеть.

Тело пахло свежей кровью. Дауд мягко опустился на колени и еще пристальнее обнюхал. Девушка, молодая, едва вступившая в половую зрелость. Пахла горячо и сочно, запах похож на Марин, но без горьковатого отлива. Ощупав, Дауд нашел ее живот и резким движением разорвал на нем платье. Оно разошлось легко, старая ткань едва держалась на своих волокнах. Живот плоский, почти нет жира, мышцы сухие, их не много. Ноги плотнее, поэтому Дауд, в первую очередь, вгрызся в них. Зубы мягко вошли в плоть; отрывая большие куски, нефилим поглощал быстро, но без жадности. Глотку обдало влажным жаром, живот наполнился теплом. Обглодав ногу, он стал различать тонкие лучи оставшегося солнечного света. Вечерело.

Дауд выбрал место под елкой, скрывшись с поля. Оттуда удобно наблюдать за происходящим: как, сначала, прибегают любопытные дети и начинают тыкать трупы палками. Потом появляются их матери и, размахивая руками и всем, что попадется под руку, разгоняют детвору по домам. И когда совсем стемнеет, выезжают запряженные лошадьми телеги, куда княжеские слуги выгружают трупы.

Стемнело. Дауд ощупал свое лицо: зажило. Значит, пора во дворец. Шагал как можно быстрее, но не бежал, чтобы не привлекать лишнего внимания. В нижнем городе царила темнота, но это не мешало попрошайкам, проституткам и пьяницам мелькать на его узких улочках.

– Мужчина, погадаю!

Рядом бежала маленькая, но очень проворная старушка в тряпье. Конечно, она ничего не видела в темноте, но все-таки пыталась ухватиться за руку Дауда, и едва ли у нее это когда-нибудь получится. Нефилим не обратил на нее внимания, пока она не оказалась у него почти под ногами. Чуть ли не спотыкаясь о старушку, Дауд все-таки замедлил шаг, чтобы ненароком не сбить настойчивую гадалку. В глаза ему ударил свет маленькой лампадки, которую она держала под своим балахоном. Прибавив огня, она занесла ее так высоко над своей головой, что хорошо осветила лицо Дауда.

– Вижу!

Она сказала это, и тут же выражение ее лица переменилось. Испуг, страх, любопытство единовременно исказили ее взгляд. Несмотря на это, она продолжала настойчиво бежать рядом с Даудом.

– Ты! Ты погубишь ее! Не зверь, не машина, получеловек, ты погубишь свою госпожу!

Дауд остановился так резко, что старуха со всего своего бодрого хода врезалась ему в бедро.

– Охотишься на молодую княжну? – он пристально вгляделся в ее лицо, но недоумение и страх продолжали сменяться в ее безумных, бегающих глазах.

– Отведи Зморз меня от этих мыслей, чужестранец, – она тараторила быстро, продолжая держать фонарь высоко над головой, и от напряжения у нее дрожали пальцы. – Вижу по лицу твоему, по глазам твоим – ничего не сочиняю. Ты вернешься к матери с отцом! Железный купол выходит из-под песка, кругом жара, ты ведешь ее на поводке из собственного волоса…

Она запнулась, взгляд ее помутнел. Дауд, словно очнувшись от странного, обволакивающего забвения, снова поспешил во дворец, уже не откликаясь на слова старой гадалки.

– Ждал, когда кислота перестанет разъедать кожу, потом подлечился, – Дауд снова коснулся подбородка, припоминая нелестные слова Марка. Чуть нагнувшись, он заглянул в зеркало на туалетном столике. Действительно, лицо, одежда, шея и руки заметно испачканы кровью.

– Я наберу тебе ванную, – Дауд возразил, но Мара уже побежала зажигать свечи в банной комнате и растапливать печь, чтобы нагреть чаны с водой.

– В этом нет необходимости, госпожа, я могу воспользоваться мокрым полотенцем, – он вошел следом за ней, когда Мара шустро забрасывала печь дровами.

– Ты всегда так делаешь. Но принимать ванную куда приятнее, чем вытираться холодным полотенцем. Она чиркнула огнивом, кусок сухой бересты подхватил искру. Затрещала печь. Мара отбросив волосы за спину, хитро исподлобья посмотрела в глаза Дауда. – Все-таки ты мне соврал, милый мой.

Ее голос прозвучал так строго и взросло, что Дауд, как ему показалось, растерялся на мгновенье.

– О чем вы говорите, госпожа?

– Весь сегодняшний день. Ты знал, что произойдет.

Маре показалось, что Дауд захотел отвести взгляд: так незаметно, едва уловимо колыхнулись зрачки в его глазах.

– Я сожалею, – и даже в голосе слышалось раскаяние, которым Мара с неестественным наслаждением упивалась. – Я правда знал, что случится, но не посчитал нужным вас об этом предупредить. Это бы только навредило вам.

– Это и есть ложь. Ты знал важные вещи и не сказал мне, – Мара выпрямилась, продолжая смотреть на Дауда взглядом совсем не девочки, а, скорее, взрослой женщины. – Я прошу тебя больше так не делать. Никогда не врать и не укрывать от меня даже самых неприятных событий.

– Я должен хранить не только ваше тело, госпожа, но и ваше сознание…

– Дауд, милый! – она подплыла к нему и положила ладони на грудь. В тусклом огне лампад ее глаза горели нездоровым злым отблеском. – Весь мой страх лежит лишь в одном пространстве, и вся моя хрупкость – это один единственный ужас, то, что я не могу контролировать полноценно.

– Что вы имеете в виду? – на лице Дауда плясали тени-метаморфозы, отчего страж выглядел еще более чужеродно человеческому виду. – Ваш страх – это…

– Потерять тебя, – на выдохе ответила девушка, на миг ее взгляд стал расслабленным и томным, но лишь на мгновение. Мара собралась и остро улыбнулась. – Все, что меня выбивает из колеи, все, от чего я бегу – твое отсутствие.

Дауд не ответил. Вода нагрелась, Мара ловко переливала ведра в глубокую металлическую кадку, раскаленную от печного жара. Когда ванна наполнилась, она ожидающе посмотрела на Дауда. Ее сердце отчаянно колотилось от противоестественного, жаркого, всеобъемлющего чувства, которому противилось человеческое естество Мары, но все остальное, темное, древнее внутри нее – тянулось к нему.

Дауд разделся, аккуратной стопкой сложив свои вещи на стол. Мара беззастенчиво рассматривала его тело: худощавый, мускулистый, с выраженными толстыми ребрами, сухими руками с буграми мышц, широкой грудью. У него не было ни сосков, ни мужского естества, ни пупка – Дауд, как чистый лист, пробник человека, или же, напротив, его совершенная форма. Мара жадно проследила, как он с некой нерешительностью подходит к кадке с водой, заносит за ее бортик сначала одну ногу, потом вторую. На его широкой спине, напоминающей лист бумаги, выгравирован тот самый договор с той самой ее подписью. Тогда, держа в руках перо, она не могла и подумать, куда приведет ее эта маленькая подпись на коже нефилима.

Дауд расположился в кадке, которая, несмотря на всю ее глубину и длину, была для него маловата. Острые колени, как горы с картинок, покатые костистые плечи и грудь оказались над водой. Дауд зачерпнул воду в ладони и умыл лицо, мягко, плавно, как бы и делал это обычный человек в первый раз в жизни. Мара взяла в руки полотенце и, наклонившись над Даудом, смущенно провела по его лицу влажной тканью. Белое полотенце тут же пропиталось блеклыми бурыми пятнами крови.

– Ты ешь человеческое мясо? – она спросила это неожиданным полушепотом, наклонившись еще ближе к лицу стража, так, что он мог ощущать ее дыхание. Дауд замер, сомкнутая линия губ неподвижна. – Не пытайся врать, я ведь и так знаю ответ.

– Только по необходимости, когда речь идет о выздоровлении. Я не нуждаюсь в пище в привычном вам понимании.

– Кого ты съел?

– Одного из тех культистов, которых убили в поле.

– Сколько ему лет? Кто этот человек?

– Девушка лет пятнадцати.

– Она похожа на меня?

– Нет.

Мара замерла в неясном самой себе оцепенении. Взгляд Дауда был гипнотически устремлен в ее глаза, отчего сердце колотилось так быстро, пульсировали виски, перехватывало дыхание. Выпустив из ослабших пальцев испачканное мокрое полотенце, Мара схватилась ладонью за бортик ванны и резко, как маленькая неопытная кошка, прильнула губами к губам Дауда. Он пах кровью и пылью, его кожа оказалась соленой на вкус, холодной и мокрой, хотя в самом помещении стоял невыносимый жар. Это лишь жалкая доля секунды, но ее душа горела и металась как никогда в жизни.

Лишь доля секунды. Дауд тут же быстро, но мягко ухватил ее за подбородок и плавно оттолкнул от себя. Его лицо оставалось неподвижным, каменным, жестоким. Раскрасневшаяся, потная, едва дышащая Мара прикусила губу, ее пальцы до боли впились в бортик ванны.

– Вам не стоит так поступать, – как ни в чем не бывало произнес он, словно она сотворила какую-то мелкую шалость.

Тягучий ленивый разум вторил его голосу. Мара выпрямилась, убрала прилипшие ко лбу волосы, отойдя к столу с одеждой, развернула его сюртук, рассматривая изъеденный кислотой рукав.

– Прости. Ты прав. Не знаю, почему так вышло. Не говори, пожалуйста, никому, особенно маме, – исподлобья она глянула на него, но тут же отвела взгляд. Стыд и горечь мешались под ее языком. – Со мной что-то странное творится последнее время.

– Вы взрослеете. Такое поведение свойственно юным девушкам, – Дауд поднял полотенце с пола и начал оттирать шею. – Мне стоило предусмотреть, что вы можете так поступить. Я не расскажу княгине и кому-либо еще. Но, кажется, по вашим традициям в это время начинают думать о женитьбе.

– Скоро заявятся женишки, – Мара сморщилась. Мысль о поцелуях и объятиях с мужчиной, юношей, пусть теплым, высоким, сильным и даже любящим, вызывала у нее отторжение. – Мной торгуют, как породистой кобылой. Хотелось бы по любви.

– У вас появляются потребности.

– Знаю, Лада меня хорошо просветила, – едкость в голосе мешалась с нотками тщательно скрываемого сожаления. – Лада, она… она меня даже раздражала тогда. Но сейчас мне бы не помешал ее совет. – Дауд и Мара ожидающе смотрели друг на друга, и наконец, выдохнув, Мара сдалась: – Меня к тебе тянет.

– Теперь вижу, – словно ничего не произошло, он продолжил оттирать запекшуюся кровь от шеи, – вам нужно с этим бороться. Пожалуй, замечать грань взросления, действительно, не просто, и я совершил ряд ошибок, позволив вам со мной сблизиться.

Что-то оборвалось внутри Мары. Она постаралась не выдать своего отчаяния, горького чувства возмущения, унижения в отвергнутости.

Больше Дауд не ложился с ней спать, не поднимал на руки и отстранялся от объятий. Пустота разрасталась.