Под ногами Мары сырая, но теплая земля. Рассыпанная по всему полу прямо в комнате ровным слоем, она усеяна самыми разными семенами, какие только удалось добыть к месяцу Мягкого Солнца. Это зеленая мягкая трава, голубая россыпь мелких цветов, розовый клевер, белоголовник и немного пучков мяты. Мара ступала по траве осторожно, всегда внимательно глядя под ноги, чтобы не задавить яркие цветы. Особенно нежно она относилась ко мху, который разрастался на коряге, принесенной сюда слугами и стоящей около прикроватной тумбы. Под каждым шагом ее босых ног расцветали новые утренние бутоны. Утром она шла в банную комнату, где теперь всегда царила прохладная влажность, и легкие наполнялись приятным мокрым воздухом. Мара умывала в лицо и глядела на себя в отражение, каждое утро вспоминая, как она выглядит и кто она есть.

Дауд старался не ходить по комнате. Его сапоги всякий раз подминали цветы и травы, хоть Мара не высказывала открытого недовольства. Но порой она просила лечь с ней спать или тащила за руку за стол, чтобы показать что-то в окне, и Дауд старался ступать как можно осторожнее. Очередным утром, которое обещало горячий день и душный вечер, Мара снова достала краски и уже давно изрисованный лист. Пару последних штрихов – и она любовно осмотрела получившуюся картинку, а потом, вытянув руки высоко вверх, поднесла ее к лицу Дауда.

– Тебе нравится?

На листе плотной бумаги мягкими серыми штрихами изображен мужчина, в котором Дауд без усилий узнал себя. Мара передала его тонкие черты лица легкими мазками кисти из беличьей шерсти бледно-синим цветом; высокий благородный лоб и ровный нос тоже оттенялся синим, а вот тонкая линия губ со слегка потрескавшейся кожей изображена коричневым. Шея, излишне изящная, длинная, кончалась высоким воротом черного камзола, который делал ее еще более подчеркнуто женственной; она не забыла даже про маленький тонкий шрам на шее, оставшийся после битвы с нефилимом. Больше всего на портрете выделялись глаза, большие, чуть впалые, с темными тяжелыми веками и желтоватыми белками глаз. Сама радужка раскрашена сразу несколькими оттенками желтого и красного, отчего глаза становились самой яркой, самой значимой деталью портрета.

Дауд, чуть качнувшись назад, выглянул на себя в зеркало. Он выглядел как помесь нефилима, гладколицего существа с одними лишь глазами на лице, и человека с пугающей, болезненной внешностью. Посмотрев еще раз на портрет и снова в зеркало, Дауд обнаружил в своем лице близость к золотому сечению, которую раньше он не наблюдал. И губы, и подбородок, и нос словно выбиты из камня искусным мастером. Впрочем, своего мастера Дауд знал и хорошо помнил: именно он вырезал договор в коже его спины.

– Нравится, – вынес вердикт Дауд. Мара удовлетворилась этим ответом, сложила портрет в четыре части и, вытянувшись на носочки, положила его в нагрудный карман камзола Дауда. – Очень похож.

– Это тебе. Подарок.

Она выжидающе смотрела на стража, и он, припомнив все пожелания своей госпожи, касающиеся диалогов, ответил спустя затянувшуюся паузу:

– Спасибо.

Теперь она без труда завтракала в обеденной. Княгиня никогда больше не пропускала утренние приемы пищи и даже не занималась своими делами, хотя у нее их по-прежнему много. На лице Рагнеды отпечаток бесконечной усталости, взгляд оставался тяжелым, а движения – неловкими и медленными. Она стала выглядеть старше от недостатка отдыха, хотя Марк старался оказывать ей посильную помощь. Первое время Рагнеда отправляла его в поместье судьи при дворе, где он помогал разбирать мелкие обращения простых людей. Позже она доверяла ему подсчет бытовых расходов дворца, и к этой работе юноша относился со всей ответственностью. Он все реже разговаривал с Мамой, потому что начинал трудиться над бумагами с утра, порой отвлекался на изучение диалектов с Араем и на уроки верховой езды и фехтования, а заканчивал уже поздней ночью, после чего, усталый, валился в постель.

Мара завтракала вместе с княгиней и Марком. Свои порции она съедала очень быстро и, не приветствуя и не прощаясь, убегала в свою комнату. Хотя порой в ее взоре проблескивало осознание, и она изучала мамино усталое лицо или сталкивалась с ядовитыми глазами Марка. Он никогда не опускал их, как раньше, зато Мара не могла долго смотреть в лица людей.

После обеда, который она предпочитала проводить в своих покоях, Мара спешила на танцы. Рагнеда позаботилась о ненавязчивой и мягкой учительнице, полнотелой женщине с седеющими волосами и добрыми глазами, ее звали Хильда, она прибыла издалека, из Горной крепости, чтобы поработать с молодой княжной; на флейте и контрабасе играли ее сыновья, которые всегда располагались в самой дальней части бального зала.

Дауд наблюдал, всегда находясь около Хильды – так он располагался достаточно близко, но не мешал движениям Мары. Одиночные танцы давались ей хорошо. Мара послушно следовала всем указаниям учительницы, хотя и никогда не смотрела на нее. Она ловко переставляла ноги, ее шея вытягивалась, плечи расправлялись, появлялась гордая осанка. Руки и пальцы двигались плавно, в едином ритме выводили фигуры, парили над головой, двигались по-математически отточено. Ее тело проявляло удивительную гибкость, когда она кружилась, плавно наклоняясь вперед или откидывалась назад так уверенно и грациозно, словно чья-то невидимая рука придерживала ее талию. В огромном бальном зале с высоким, украшенным фресками потолком только Дауд слышал мелодичный шелест подола ее развевающегося платья и легкое постукиванье мягких туфель. Все это складывалось в мелодию, отличную от звука свирели и струн, в особую, личную музыку Мары. К этой тихой симфонии добавлялся легкий шелест цветов, стоящих на каждом высоком окне. Иссохшие после мертвой зимы и промёрзшей весны, они оживали всякий раз, когда Мара начинала медленно кружиться по залу; тонкие листья трепетали от дуновения незримого ветерка, а корни наливались жизненной силой. Но цветы снова увядали, когда она покидала зал.

Танцуя, Мара ощущала себя – собой и переставала бояться чужих глаз.

Марк нашел Энара дежурящим у дверей бального зала. Молодой стражник улыбнулся юноше, они приветственно похлопали друг друга по плечу. Марк сунул в руки Энару мятый лист бумаги, на котором написан адрес.

– Еще один? – Энар развернул лист с нескрываемой задорной улыбкой. – Рыбацкая лавка нижнего города. У них там что, притон?

Опасения Марка по поводу Паствы Итога не были напрасны. Яков подключил к делу Николь и быстро нашел несколько нищих, которые разносили новости от одного культиста к другому. Но они так и не обнаружили гнездо, только отдельных исполнителей из нижнего города, в котором последователи Паствы копошились, как тараканы. Только за весну они арестовали двух бродяг, несших зашифрованные планы, предположительно, по проникновению за стены, ограждающие придворные владения. Что они планировали делать дальше, выяснилось только к лету после пыток пойманной проститутки. Культисты собирали деньги на то, что они называли Мертвым Воздухом – ядовитые газы, заключенные в металлические сферы. Ни учитель Арай, ни Хьяль ничего не знали об этом газе, но крайне заинтересовались их изучением.

– Там кто-то из поставщиков средств, – ответил Марк, заглядывая через плечо товарища. Двери в бальную сделаны из витражного полупрозрачного стекла, через которое хорошо видно маленькую фигурку Мары, которая увлеченно кружила в центре зала. – Сегодня вечером возьми ребят, навести семью рыбака. Неясно, кто именно в Пастве: то ли мать, то ли отец. Дети вроде не замешаны, хотя им уже по тринадцать. Могут и увлечься.

– Всех возьмем, в казематах разберемся, – улыбаясь, ответил Энар. Он хоть и юн, но уже подавал большие надежды перед капитаном стражи, который доверил ему собственный небольшой отряд. Они с Марком работали слаженно и понимали друг друга с полуслова, что значительно упрощало поиск культистов. Правда, порой пылкость Энара настораживала даже Марка: он с улыбкой говорил о всевозможных налетах и вылазках, подставлялся под удар, словно его жизни никогда ничего не угрожало.

Проследив за взглядом Марка, который был устремлен на танцующую княжну, Энар усмехнулся.

– Она так час-два пляшет. Никого к ней не пускают, – он тоже стал наблюдать за движениями Мары. – Жаль, что у вас не проводятся никакие приемы. За танец с ней некоторые богатеи могли бы и приплатить. Хороша девка растет, бедрастая, крепкая.

Солнечные лучи бились через высокие окна бального зала и заливали светом белокаменный пол, стены, обвешанные картинами и уставленные резными колоннами. Под огромным потолком, увенчанным хрустальными люстрами, напоминающими ледышки, Мара казалась очень маленькой и беззащитной. Марк завороженно следил за движениями ее стана: легкое летнее платье с легким подъюбником нежно опутывало ее ноги, ложилось на бедра; вздымалась ее белая грудь под красной россыпью бисера от усталости и восторга, в такт музыке вздрагивали кончики пальцев, оплетали шею черные растрепанные косы, поблескивающие синевой в лучах жаркого света, и блистало расшитое прозрачным стеклом очелье.

– Я бы заплатил, – задумчиво произнес Марк и мягко потянул на себя ручку двери. Энар не воспротивился этому, а лишь отступил в сторону, давая другу пройти внутрь.

В зале музыка, которую едва было слышно за дверью, звучала громче, но все еще мягко, не оглушающе. Хотя эхо, бьющееся о стены и потолок зала, наталкивало Марка на мысль о том, что оркестр звучал бы здесь внушительно, до мурашек под кожей.

Мара остановилась, когда закончилась очередная партия. Марк наблюдал, стоя у двери и скрестив руки на груди. Ее фиалковое платье качнулось в заключительном движении, после чего Мара повернула умиротворенное, осознанное лицо к Марку. Он тут же распрямил плечи и завел руки за спину, чувствуя, как нелепо выглядит в этой неестественно-напыщенной позе.

– Молодой человек, – улыбнулась Хельга, – вы зашли, встали у двери, а к танцу не подключились.

– Скверный из меня танцор, – Марк мягко улыбнулся в ответ и перевел взгляд на Мару. – Я только испорчу прекрасную картину.

Марк и впрямь не умел танцевать. За все время обучения он выходил в бальный зал всего дважды: когда набрел на него случайно, осматривая свое место обитания, и когда княгиня решила устроить ему урок с пожилым учителем вальса, который был весьма строг и подобрал Марку в пару умелую служанку. После оглушительного провала княгиня решила, что Марк всецело сосредоточится на диалектах, математике и финансах.

– Я бы станцевала, – слова Мары прогремели в голове юноши, как раскат грозы и осели тяжелым камнем где-то в животе. Он развел напряженные руки по швам и столкнулся с ее беззастенчивыми, даже игривыми серыми глазами. Впервые более чем за полгода Мара смотрела на него так, как и прежде. В ее взгляде снова появилась та маленькая, беззаботная девочка, которая ходила в сад, носила ему угощения и бегала, высоко задрав подол платья. Он нервно сглотнул, а его ноги сами пошли ей навстречу, в переполненный светом центр зала.

Приблизившись, Марк увидел в ее волосах жемчужную заколку, которая зарыта под растрепанными прядями волос. Ему захотелось откинуть локоны с заколки и отвести их от лица девушки, но он не решился нарушать недолгий и шаткий покой ее сознания. Улыбаясь, Мара вплотную подошла к Марку, и он с удивлением обнаружил, что она почти переросла его – теперь их глаза находились на одном уровне, и от этого стало еще более неловко. Не выдержав прямого взгляда подруги, Марк все-таки опустил глаза, но лишь на секунду, чтобы собраться с мыслями.

Хельга подошла к ним и, взяв руки Мары, положила одну на плечи Марка, а вторую вложила ему в ладонь. Они показались ему слишком тяжелыми, от этого оглушительного веса снова заныло сломанное предплечье.

«Как больно! – вдруг раздался голос Мамы, – слишком сильно».

– Смотрите на мои ноги, – весело скомандовала учительница, перебивая Маму. – Вот так: раз, два, три, раз, два, три…

Она ловко перебирала ногами, придерживая руки перед собой, как если бы она танцевала не одна. Мара проследила за ее движениями с некоторым равнодушием, словно она уже танцевала вальс тысячу раз. Марк же хоть и постарался запомнить незамысловатые шаги, все же чувствовал себя не на своем месте, хотя и не жалел о том, что решил зайти в бальный зал именно этим днем.

– Ну же, юноша, – учительница схватила его ладони и положила их на талию Мары. Ее тело – мягкое, округлое, женское, успокаивающее. Марк глубоко вдохнул и мягко выдохнул, стараясь расслабить ладони, чтобы они не были деревянными. Получилось скверно: пальцы его не слушались. – Сначала медленно под мой счет. И р-р-раз…

Они начали осторожно вышагивать. Шаг вперед, шаг влево, шаг назад. Окаменевшие ноги Марка двигались сами по себе, он же не отводил глаз от лица девушки. Кажется, он никогда еще не видел его так близко. Детская припухлость щек исчезла, очертились тонкие, угловатые губы, вырос прямой, аккуратный нос, скулы покрылись алым румянцем. Густые черные брови были чуть вздернуты вверх, делая взгляд девушки удивленным и восторженным. Она дышала тихо, слегка приоткрыв пунцовые губы в полуулыбке.

– Раз, два, три, раз, два три, – Хельга стала считать быстрее. Марк то и дело сбивался, но не ощущал своей вины – Мара твердо увлекала его за собой в тягучий танец.

Музыка плавно присоединилась к их неровным движениям. Она звучала громко, нежно обволакивая пространство бального зала и затуманенный разум Марка. Они уже не танцевали, нелепо держась в полушаге друг от друга: Мара слегка касалась бедрами его тела, а Марк приблизился своим лицом к ее лицу, ощущая сладкое теплое дыхание. Она пахла так же: пряностями, чистой одеждой, сахаром и теплым молоком.

– Как ты себя чувствуешь? – полушепотом спросил Марк, тут же мысленно казнив себя за неловкий вопрос.

– Хорошо, – Мара отвечала громко, не стесняясь перебивать музыкантов.

Они ускорились, и казалось, что мир вокруг вальсирует, а они стоят на месте. Пролетали картины, колонны, расплывчатые лица Дауда, Хельги, музыкантов. Марк ощущал прекрасный прохладный поток, который окутывал его тело. Ему стало легко и весело, и руки не казались деревянными, а ноги – каменными. Рядом теплая, счастливая Мара, словно бабочка в его пальцах. Он прижимал ее тело к себе совершенно не стесняясь, зная, что она отвечает тем же.

Мара. Такая податливая и нежная. Сначала они коснулись друг друга кончиками носов, Марк ощутил ее короткое, жаркое дыхание. Она не отстранилась. Осмелев, он прильнул к ее губам, осторожно, но жадно, как будто желал напиться, а ее губы лились самым чистым источником воды. Она ответила на влажный поцелуй, ее неосознанное тело само шло навстречу. Наконец, отстранившись, Марк тронул ее волосы, преодолевая желание зарыться в них лицом. Теперь ему казалось, что все впереди.

– Я уж боялся, ты никогда не придешь в себя.

– Не приду в себя? – Мара туманно глядела на его губы.

– Ну, после той ночи. Нефилим, Галая и все это…

Ноги остановились. Марк не заметил, как девушка с силой вырывает руку из его ладоней. Он не заметил, как настойчиво она отстраняется от него, сначала осторожно и вежливо, затем резко и с усилием. Он не заметил бы ничего, если бы между ними снова не оказался он – Дауд. Одернув Марка, он отодвинул его от Мары на целый шаг и встал меж ними.

Наконец его разум прояснился, и он увидел ее ясно. Брови Мары опустились, сделав взгляд тяжелым и сосредоточенным. Она нахмурилась, поджала губы и обхватила себя за плечи.

– Нет, нет, – пробормотал Марк, видя, как глаза девушки наполняются влагой, мрачнеет ее лицо, бегает взгляд и плечи опускаются в замкнутой, неуверенной позе. – Нет, не уходи, оставайся… прости меня! Правда, не знаю, что на меня нашло…

Ее алый рот искривился, словно она испытывала нестерпимую боль, она вцепилась пальцами в свои волосы, сгорбилась и не по-человечески завыла. Музыка резко прервалась, Хельга попыталась подойти к княжне, но Дауд жестом велел ей не подходить. Ноги Мары подкосились, она, воя и скрежеща зубами, хотела опуститься на пол, но Дауд подхватил ее на руки.

– Мара! – Марк попытался снова коснуться ее, хотя бы дотронуться до плеча, но страж грубо оттолкнул его плечом и понес девушку на выход. Марк какое-то время бежал за ним, пытался заглянуть в лицо Мары, которое она прятала за ладонями и пушистыми прядями волос, надеясь увидеть там прежнее умиротворение. Она сдерживала животный хрип, вжималась носом в камзол Дауда, оставляя на нем мокрые пятна. – Пожалуйста, прости…

Марк остался позади, а Дауд, меряя коридор огромными быстрыми шагами, несся вперед.

– Здесь четыре стены, – говорила Мара сквозь рыдания, изредка поднимая взгляд от его камзола, – и здесь – четыре стены. Они сейчас сомкнутся. Здесь красный пол? Пол красный, Дауд, он красный?!

Вытянув шею, она смотрела ему под ноги.

– Нет, госпожа. Пол чист, он белый.

– Двери! – она вскрикнула, снова уткнув лицо в его грудь, – где-то здесь Галая. Я слышу ее.

Она шарила безумным взглядом из стороны в сторону, словно ощупывая им каждую дверную ручку. И хоть коридоры были залиты солнечным светом, она все равно повторяла имя погибшей няни, все равно бредила о ее присутствии, как тогда, черными зимними ночами. Свернув от коридора, полного дверей, Дауд быстро спустился по ступенькам к выходу в сад. Его сапоги отбивали громкую, быструю дробь о деревянное покрытие. На лестнице он столкнулся со служанкой; видя, как несется страж, она вжалась спиной в стену, и он проскользнул мимо, даже не задев ее. В лицо Мары ударил свежий, влажный воздух, наполненный ароматом недавно высаженных тюльпанов, роз и молодых елей. Дауд нес ее до самой беседки, где аккуратно усадил на скамью и, склонившись на колени перед ее мокрым лицом, откинул от щек прилипающие пряди волос.

– Здесь вам лучше?

Она запрокинула голову и по-рыбьи широко открыла рот, сделав глубокий глоток воздуха.

– Я не хочу больше танцевать в зале, – прежде чем сказать это, она долго и тяжело дышала, будто не могла насытиться запахами еловой рощи. – Мне кажется, что стены – это рот. Он захлопнется.

– Здесь нет стен, госпожа, – Дауд обвел взглядом тонкие деревянные колонны беседки, – вы чувствуете себя лучше?

– Да, – на выдохе ответила она и стала вытирать лицо ладонями. Дауд протянул ей платок из бокового кармана, который Рагнеда заботливо велела ему носить с собой как раз для подобных случаев. Мара охотно вытерла глаза и даже без стеснения высморкала нос. Окончательно отдышавшись, она смогла расправить плечи и осмотреться.

Лето приветствовало ее в самом роскошном буйстве. Зеленые кусты черемухи, мощные лапы многолетних елок, высокие поросли мягкой травы и мох, покрывающий перила беседки. Вверху синело небо в пушистых объемных облаках. Привычное грушевое дерево оставалось единственным не зеленым растением. Сознание Мары приходило в прежнее шаткое равновесие.

– Марк не виноват, – наконец сказала девушка. – Я чувствовала его сожаление. Мне так стыдно за себя. Он такой хороший, а я, а я…

– Если хотите, он будет реже попадаться вам на глаза.

– Нет, нет, что ты! – она смогла изобразить неуверенную улыбку. – Он хороший. Он… Он поцеловал меня? Я как будто не помню ничего. Снова. – Мара похлопала по скамейке рядом с собой, приглашая Дауда сесть. Ей очень неловко смотреть, как он сидит перед ней на одном колене и сверлит ее своими холодными глазами. Дауд расположился рядом, хотя скамейка для него недостаточно широка. Блаженно закрыв глаза и вслушиваясь в звуки еловой рощи, Мара положила голову ему на плечо. – Мне нравится, как звучит свирель. Контрабас – не очень. А тебе?

– Я не имею представлений о музыкальных вкусах.

Мара начала напевать себе под нос партию свирели в вальсе. Голос сливался с шумом ветра, играющим в кронах пушистых елей.

– Как мне понравился вальс, – с удовольствием протянула она. Ее тонкая ручка скользнула под тяжелую руку Дауда, обвив ее, как лоза. – Такой ритмичный. Раз, два, три…

Она считала полушепотом, слушая в голове тихую мелодию свирели. Ее ладонь скользила по руке Дауда вниз, пока не настигла его неподвижные ладони. Кожа стража еще не нагрелась от солнца и была прохладной, хотя из-за черного цвета она стала теплеть гораздо быстрее. Мара переплела свои пальцы с его, ощущая приятный холодок кожи. Дауд, немного помедлив, сжал ее руку – Мара научила его отвечать на объятия и подобные жесты, и он исправно следовал ее указаниям.

Наконец она встрепенулась и, встав, потянула Дауда за собой. Он послушно поднялся со скамьи, но Мара никуда не торопилась. Продолжая держать его руку, она приблизилась.

– Мне нравится вальс, – снова сказала она. – Потанцуй со мной. Ты запомнил движения?

– Запомнил, госпожа. Но для танцев я не создан.

– Создан, – она потянулась к его плечу, но даже несмотря на то, что она подросла, держать руку на такой высоте было неудобно. Поэтому свободной ладонью она уперлась в его грудь. – У тебя есть руки и ноги, значит, создан.

На мгновение взгляд Дауда оказался растерянным. Но Мара сделала первые шаги вальса, и ему пришлось последовать за ней. Полушепотом она считала: раз, два, три, отстукивая ритм туфельками из мягкой кожи. Какое-то время Дауд переминался с ноги на ногу, но, глядя на наигранно недовольное лицо девушки, сдался: положил свободную руку ей на талию и начал вальсировать.

Как только Дауд сделал первые движения, Мара почувствовала странное внутреннее облегчение. Неожиданно он стал вести танец: отточенными, уверенными шагами тела он увлекал девушку за собой, ловко маневрируя в узкой беседке, лишь изредка задевая перила развевающимся от быстрых движений камзолом. Маре не приходилось считать: Дауд сам держал ритм, не ускоряясь и не замедляясь ни на секунду. И хоть его шаги были огромными, она все равно без труда поспевала за ним, даже, скорее, летела; он подхватывал ее на поворотах, и она ощущала легкий летний ветер, раздувающий ее шелковое платье и касающийся ног, не дотягивающихся до деревянного пола. Растрепались ее волосы, горели пламенем щеки, блестели счастливые глаза. Ее стан он держал крепко, а ладонь – мягко, а Мара сжимала пальцы на его плече, приминая ткань камзола. Вальс превратился в безудержный полет, шум ветра и шелест елей, травы, пение птиц, наслаждающихся солнцем – все звенело музыкой, подчиненной единому, всесильному хаосу. Дауд смотрел на нее привычно равнодушно, но в этом равнодушии струилось больше тепла, чем во взглядах всех остальных людей в мире.

Марк выбежал к беседке, но остановился в оцепенении поодаль; так, чтобы наблюдать танцующего стража и княжну. Он видел, с каким восторгом замерла Мара, запрокинув голову вверх, и как быстро и точно шагает Дауд, увлекая девушку в странный, противоестественный танец. Они летели, кружились, не намереваясь останавливаться.

«Человек из металла сух. Его сердце – машина из плоти и камня. Он не слышит, не ощущает. Молодая княжна горяча в его лапах».

Марк проглотил ком в горле. Отчего-то глаза намокли, но он быстро вытер их краем рукава шелковой блузы. Дауд – уродлив, груб, бесчеловечен. Шрамы на его щеках не видны никому, кроме Марка, но он знал: они скрывали жуткую огромную пасть, усеянную острыми зубами. Треугольники зубов видны в темноте его ужасного рта, когда он разговаривал. Его черные пальцы увенчаны когтями, каких нет даже у страшных плотоядных зверей; глаза Дауда – больны, его кожа мертва и холодна, он не дышит, не ест, не пьет… и в руках Дауда билась птичкой Мара. Его Мара. Счастливая, невинная, улыбающаяся; она порхала в противящемся самой природе порыве эйфории.

«Смотри! Глубже».

Но что-то двигалось. Что-то нарастало, охватывало, темнело. Рассредоточив взгляд, Марк увидел, как ели и трава, окутывающие беседку, разрастались во все стороны, зеленели, тянулись ввысь. Столетние ели становились выше, их иглы – острее и толще. Деревья сбрасывали старую кору, она трещала и сыпалась на землю, но они тут же обрастали новой, крепкой, молодой оболочкой. Высокая трава уже – не по колено, а по пояс и не останавливалась в этом росте. Вокруг беседки распускался дикий клевер, розовые кусты поодаль взволнованно колыхались и наливались новым пунцовым цветом; еловые лапы тянулись к центру беседки, укрывая ее от солнечных лучей. Из-за огромных еловых крон уже не видно неба. И грушевое дерево, мертвое, черное, с иссохшей корой и ломкими ветвями, расцветало.

Придя в себя, Марк ошарашенно отпрянул и чуть не споткнулся о густой и плотный мох, разросшийся на переполненной влагой почве.

«О, сколько сил. Сколько счастья. Сколько злой любви!».

– Любви? – Марк прошептал это одними губами. В нем липкими путами разрасталась ненависть.