День, когда родилась Мара, решено отпраздновать в узком кругу. Затяжная суровая зима отняла много запасов, но княгине все-таки удалось устроить вкусный праздник. В обеденной накрыли стол, на который поставили куропаток, щуку, картофель, фасоль, много замороженной зелени из погребов. Из любимых лакомств Мары – сахарные фрукты, сладкие орехи в меду, ягодные леденцы. Марк, сидя за столом, наблюдал, как суетятся слуги у кухонных дверей, как дымится еда, как княгиня нервно трет пальцы, стараясь скрыть свое состояние.

Дауд вывел Мару на обед. На ней было теплое голубое платье с белым пышным подъюбником, который придавал девушке излишне детский вид. Все же она выросла. Марк невольно смотрел на ее тонкий стан и округлые бедра, по которым струилась юбка. Длинные густые волосы прибраны в небрежные косы – Аглае едва удавалось аккуратно заплести нелюдимую девушку. Мара ступала в маленьких туфлях с круглым носом осторожно, как будто пол был скользким льдом. Взгляд уже не был пустым и отрешённым, но единственным, на что Мара вообще смотрела, был Дауд. Даже шагая чуть впереди него, она все время с опаской и неуверенностью оборачивалась на стража, не выпуская из рук его большую ладонь.

Ее усадили за стол и подали широкое блюдо с сытной горячей едой. Низко склонив голову, девушка вцепилась в столовые приборы и, выждав, пока Дауд принюхается, начала быстро, с интересом поглощать пищу. Слуги, стража, княгиня и Марк наблюдали за этим в молчании, неохотно ковыряя вилками рыбу.

– Это очень вкусно, – Мара обернулась к Дауду, высоко запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в лицо. На ее лице даже сияла довольная улыбка. – Ты точно не хочешь?

– Нет, госпожа.

И она снова принялась есть. Затем подали чай и пододвинули ближе сладости, которые Мара ела с таким же аппетитом.

– Дочь, – наконец княгиня нарушила совершенно не праздничное молчание. – Сегодня тебе исполнилось пятнадцать лет.

Мара резко прекратила жевать орехи и замерла, но так и не подняла низко склоненной головы. Рагнеда сделала быстрый жест, после чего слуги внесли на широком подносе книгу в темном кожаном переплете с застежкой, украшенной изумрудом. Мара покосила глаза на поднос, но все еще не шелохнулась, хотя уже выдавала свой интерес. Даже все ее тело слегка подалось в сторону книги, а руки сами разжали горсть кедровых орешков. Они тут же просыпались на блюдце.

– Это «Истоки», – Рагнеда постаралась улыбнуться, но Марк успел заметить, как неприятно, болезненно дрогнула ее челюсть. Глядя на Мару, собственную дочь, княгиня подавляла глубокую боль и сострадание. – Единственный экземпляр, переведенный на северный диалект. Здесь предположения ученых об истоках нашего мира. Я помню, раньше тебе нравились истории и сказки. Кроме того, мы отказались от приема гостей из соседних крепостей, но многие из них прислали письма… с предложением женитьбы. Я их велела оставить в твоей комнате. Если захочешь, то ознакомься.

Не дождавшись ответа от дочери, княгиня таким же беглым жестом велела унести книгу в комнату Мары. Посмотрев на Марка, она дала понять, что теперь его очередь.

Он нервничал. Несколько раз советовался с княгиней насчет подарка, перебирал разные варианты, даже пытался нарисовать портрет, но художник из него вышел ужасный, да и Мара… узнавала ли она себя в зеркало? Кажется, она даже не смотрела в него. Поэтому было решено заказать через прислугу украшение в самой надежной кузнице крепости. Ганор и Дан не были мастерами тонкой работы, и излишества в украшениях, как посчитал Марк, не будут ей к лицу. Поэтому на день рождения подруги он подготовил заколку, покрытую серебром и украшенную крупными необработанными жемчужинами.

– Мара, – он тихо окликнул девушку, – с пятнадцатилетием, дорогая.

В руках у него лежала бархатная коробочка с подарком. Открыв крышку, он приблизил украшение к лицу Мары, и она быстро осмотрела его растерянным взглядом. Марк аккуратно достал заколку – она маленькая, неяркая, но на черных волосах Мары смотрелась бы просто прекрасно. Мутный необработанный жемчуг почти попадал в тон ее бездонных глаз. Юноша тронул волосы Мары, выбивающиеся из косы, но девушка вздрогнула. Кажется, в это мгновение все слуги застыли в легком испуге, в обеденной повисло громкое напряжение.

Марк вернул заколку в коробочку, оставил ее на столе и отошел на пару шагов, после чего Мара тут же выхватила украшение шустрыми пальцами и, резво развернувшись на стуле, протянула его Дауду.

– Красивая? – снова, глядя на стража, она улыбалась. – Надень ее мне, пожалуйста.

Она настойчиво протянула заколку Дауду, и он растерянно взял ее огромными руками. В его ладонях украшение выглядело очень маленьким и блеклым. Осторожно, медленно и вдумчиво он заколол прядь украшением почти у самого лица. Мара в этот момент закрыла глаза в неясном стихийном блаженстве и умиротворении. Марк наблюдал за этим, плотно сжав зубы до самого скрипа.

«Мерзость».

Ему не нравился Дауд. Его бесило его бледное, равнодушное лицо и пугающие желтые белки глаз. Его пугал огромный рост, широкие плечи, плотная кожа на голой голове, отсутствие бровей, военная выправка. Раздражала преданность, с которой он сопровождал каждый шаг молодой княжны. Марк ненавидел Дауда рядом с ней в каждый момент ее жизни: он убивал ее недоброжелателей, наблюдал за ее сном, лежал с ней в постели, купал ее, вынюхивал яды в еде, поднимал на руки, если она спотыкалась, отвечал на ее вопросы, закалывал волосы украшением, которое дарил Марк. Марк мог бы делать все это за него, но чего ему не хватало? Почему Дауд идеальнее, чем он? Почему Мара запрокидывает голову, чтобы посмотреть на уродливое бесчеловечное лицо, но не хочет поднять взгляд на старого друга?

Поймав на себе суровый взор Рагнеды, Марк расслабил кулаки и разжал зубы. Яростно колотившееся в груди сердце постепенно восстанавливало свой ритм.

– Помнишь графа Тамерлана, дочка? – произнесла княгиня, – Милош – его сын. Он тоже прислал тебе кое-какой подарок в знак дружбы наших семей.

Из узкой белой двери, ведущей на кухню, высокий светловолосый юноша вынес блестящий поднос с огромным красивым тортом. Он был полностью покрыт гладкой коричневой глазурью, украшен ягодами малины, земляники и черники, каждую из которых обволакивал прозрачный слой сахара. Круглые гладкие бортики торта украшались миндалем – диковинное лакомство для северных крепостей. Одного взгляда на этот подарок достаточно, чтобы в животе заурчало и появилось непреодолимое желание отведать кусочек гладкого, свежего, вкусного торта.

«Какой сочный, большой кусок она получит», – в голове вдруг раздался блаженный Мамин голос, неестественно растягивающий слова.

Торт поставили на центр стола и идеально острым, блестящим ножом с витиеватой ручкой отрезали ровный треугольник. Под пристальным взглядом слуг, княгини и Марка кусок торта переместился на блюдце Мары, которая не сводила глаз с удивительного лакомства. Схватив ложку, она сиюминутно вонзила ее в мягкие, пропитанные медом коржи.

Дауд же, мягко, но быстро взяв Мару за запястье левой рукой, правой резко отодвинул от нее блюдце с тортом. Мара ошарашенно посмотрела на стража, княгиня и Марк переглянулись, поняв все без слов. Безмолвная прислуга тут же схватила со стола блюдце и торт, исчезнув во входных дверях.

– Он что, отравлен? – спокойно спросила Мара.

Дауд обратил к княгине вопросительный взгляд, она отрицательно качнула головой. Говорить об опасности, грозящей Маре, запрещено самой Рагнедой по рекомендации Хьяля. Лекарь считал, что чувство опасности погружает Мару обратно в небытие, а уют и ощущение защищенности, напротив, вытягивают из состояния вечного кошмара. Но Мара все равно заметила этот жест. Раздраженно встав из-за стола, девушка откинула со лба прядь выбивающихся волос. И хоть она стояла бойко и смело, голова все равно вжималась в плечи, руки сковывались в кольцо на плечах, а ее взгляд устремлялся под ноги.

– Не держите меня за дуру, – громко сказала она, со скрипом задвинув кресло под обеденный стол. Прислуга поморщилась от неприятного звука. Ее взгляд на мгновение стал ясным, осознанным. – Я вижу вас! И как вы шепчетесь, и как вы боитесь. Мерзость!

Ее глаза снова помутились. Подобрав полы платья, она взбежала вверх по ступенькам из обеденной и устремилась к высокой винтовой лестнице, оставив гостей празднования наедине с мрачными догадками об очередном покушении на молодую княжну.

Рагнеда, потерев виски указательными пальцами, опустила глаза.

– Марк, доложись капитану стражи в казармах, – прервав напряженную тишину, она медленным, усталым взглядом посмотрела на юношу, стоящего рядом. – Пусть нанесет визит в поместье Тамерлана и приведет его ко мне.

Запершись в комнате, Мара опрокинула усталое, трясущееся тело на постель. Какое-то время она лежала, шумно дыша, лицом зарывшись в мягкое шерстяное покрывало. Потом перевернулась на спину, подставив лицо белому потолку. Она так и не могла привыкнуть к новой комнате. Всякий раз, когда она оказывалась на кровати под розовым шифоновым балдахином, перед глазами возникал образ тонконогой сестры Лады. Хоть в комнате и были раскиданы вещи Мары, пахло любимыми лакомствами старшей сестры и теплым молоком, а не едой, комната все равно навсегда принадлежала ей. Но в свои покои Мара никогда не вернется.

– Я бы хотела попробовать хоть кусочек торта, – на выдохе, совершенно спокойно произнесла девушка, проведя рукой по заколке на волосах. – И пусть он отравлен. Я бы все равно съела.

– Тогда вы бы умерли, – Дауд произнес это совершенно невозмутимо, глядя на разлегшуюся Мару своими желтыми глазами.

– Может, так надо? Сколько людей в мире желают моей смерти?

Дауд не нашел ответ, а Мара, отцепив жемчужную заколку от волос, задумчиво повертела ее на вытянутых руках.

– Ты ничего не подарил мне, – она сощурила один глаз, разглядывая, как первые весенние лучи, бьющие сквозь тонкий тюль, играют на перламутре. Она снова заколола себе волосы, на этот раз более аккуратно, чем это сделал страж. – И в прошлый раз ничего не дарил. Я не обижена. Ты и так многое делаешь для меня. Просто знай: подарки – это приятно. Кстати, а когда ты родился?

– В седьмой день месяца Острых Игл триста пятнадцатого года по вашему летоисчислению.

– Триста пятнадцатый… о, через месяц мне исполнялось двенадцать и… мы тогда познакомились. Ты что, всего на один месяц старше меня? Ох. Я могла бы тебя поздравить.

Она хитрым взглядом посмотрела на Дауда, а он согласно кивнул. Хмыкнув, девушка села на кровати, протянула руки и зачем-то по-хозяйски одернула на Дауде камзол, который и без того всегда идеально сидел.

– Вот бы мне так. Родиться сразу взрослой и всезнающей. Без дурацкого взросления, – она встала с кровати и подошла к широкому зеркалу. Какое-то время назад ей казалось, что из этого зеркала на нее смотрит ехидно улыбающееся лицо сестры, но теперь она не видела в нем никого, кроме себя. – Когда-то я влезала в узкие платья. Я слишком разъелась, да?

Она погладила себя по округлым, мягким плечам, провела кончиками пальцев по гладкой шее, обвела ладонями бедра и повертелась перед отражением. Затем, безо всякого стеснения, она задрала платье до самых бедер и пристально, словно в первый раз, осмотрела ноги в плотных шерстяных подштанниках.

– У вас нормальное для взрослеющей девушки телосложение.

– Нормальное, – кивнула Мара самой себе в зеркало. – Марк как-то говорил, что девушек из деревни в моем возрасте уже выдавали замуж и они рожали. Лада была старше меня на пять… или семь? Или… неважно, мужа у нее нет. И детей уж тем более у нее не было. Как думаешь, а у меня будут дети?

– Если вы того пожелаете.

Мара отошла к подоконнику, на котором стояли многочисленные зеленые растения. Когда солнце станет теплее и ярче, они непременно покажут яркие цветы, но пока растения оставались просто зелеными. Проведя пальцем по широкому гладкому лепестку, она ощутила пульсирующую влагу, переполняющую стебли. Она дала волю этому мягкому, едва уловимому чувству, после чего зеленый лист еще сильнее налился жизнью, и из самой середины горшка стал пробиваться фиолетовый цветок. В груди теплилось странное удовлетворение, и Мара переключилась на следующий цветочный горшок. Лишь одним прикосновением она вывела из него пушистый оранжевый цветок. На ее губах заиграла неосознанная, детская улыбка.

Наконец она обратила внимание на стопку конвертов, идеально, уголок к уголку сложенных на краю подоконника. Распаковав один из них, она прочла:

– Кир из Руяна предлагает молодой княгине Маревне встретиться в Еловой крепости; дар князя Кира – управление речными водами Нарки… – Мара прервалась. – О, так наша Нарка и у них протекает?

– В Речной крепости несколько притоков Нарки, богатых рыбой, насколько я помню, – ответил Дауд. – Там низина и место нереста.

– А это письмо от князя Илая из Сгоревших земель, – отложив письмо из Речной крепости, она невольно улыбнулась: оказалось, что многие правители готовы принести свои дары за ее руку. – О, и сам Хар-Шалай из крепости Крайнего юга, надо же. Вроде, у него уже есть жена?

– В Пустынной крепости принято многоженство. Многие мужья погибают на войне, женщины остаются одинокими, – Дауд снисходительно пояснил. – Хар-Шалай и сам воевал.

– Ты встречал его?

– Нефилимы говорили, что он опасен. У него особые воины. Алые. У них доспех состоит из минералов, приращенных прямо к телу. Достойные соперники и лучшие союзники.

Мара отложила письма, постаравшись так же аккуратно сложить из в одну стопку. Мысли о замужестве ее не пугали, но и не будоражили. Она представила себя рядом с мужчиной: с высоким, непременно бледнолицым, воинственным, поразительно спокойным. Постыдившись своих мыслей, она осеклась: не читает ли их, случайно, Дауд?

– Я вроде бы нравлюсь Марку, – она даже пожала плечами, словно стесняясь собственных слов. – Может быть, я когда-то полюблю его и выйду за него замуж. А может и нет. Он мне симпатичен. Марк красивый, умный, он добр ко мне. Но я иногда как будто иногда забываю о нем. Сейчас я знаю, что больна, но буду ли я знать об этом завтра? Или послезавтра? Я выздоровею, Дауд?

Она обернулась к нему, взгляд был переполнен надеждой и десятком неозвученных, немых вопросов. Слишком тяжелый, слишком взрослый для пятнадцатилетней девушки.

– Вы идете на поправку. Смею предположить, что если вокруг вас не будет дурных происшествий, то лекарь окажется прав. Вы выздоровеете. В свою очередь, я сделаю все, чтобы этих ситуаций не было.

В словах Дауда всегда выстраивалась последовательная логика, которой Мара лишена в своем состоянии. Мара жила хаотично: смеющейся и рыдающей, злой и нежной, ленивой и прыткой.

– Ты недоговариваешь, – она, широко и болезненно улыбаясь, плавно, даже пританцовывая, подошла к стражу и пальцами вцепилась в его тканевый пояс. Он не воспротивился и не отпрянул, только ниже опустил голову, чтобы видеть лицо подопечной. – Ты, конечно, не врешь мне, но порой недостаточно искренен. Вот что меня интересует, дорогой Дауд: останется ли это… это, – она приложила ладонь к своей груди, не найдя лучших слов для описания невнятного, пугающего, липкого чувства, – останется ли это со мной навсегда?

– Да.

– Верно, – она начала перебирать пальцами черные пуговицы камзола стража. – Хотелось бы мне вернуться к танцам. Раньше я не очень любила танцевать. И учительница танцев была скверной, злой, но ее, вроде, убили. И скрипки мне не нравятся. Другое дело – свирель. Слушай, если зайдет Аглая или кто-то другой из прислуги, попроси, чтобы ма… ма… матушка. Чтобы она наняла учителя по танцам. И кого-нибудь со свирелью. А то я могу об этом забыть.

– Хорошо, госпожа.

Наконец Мара обратила внимание на книгу, которая лежала на прикроватном столике. Она провела пальцем по тиснению на корешке и по золотистым объемным буквам. «Истоки» – увесистый том, с почти новыми страницами, которые резко пахли пергаментом и краской. Усевшись на постель, Мара распахнула перед собой первую страницу, и блестящие глаза ее забегали по строкам.

Новости от командира стражи неутешительные: граф Тамерлан найден мертвым прямо в обеденной комнате своего поместья. По осушенному бокалу вина стало ясно, что мужчина либо отравлен, либо покончил с собой. В доме не найдено ни его жены, ни прислуги; подвалы по-прежнему заполнены зимними заготовками еды, а в обеденной даже пахло жареной рыбой. Все в доме говорило о том, что он обитаем, но ни одна живая душа не находилась там. На территории поместья нет охотничьих собак и любимых коней графа. Доложив об этом княгине, командир стражи предложил провести обыск поместья, а тело отдать учителю Араю и Хьялю на обследование. Здесь бы, скорее, пригодились умения алхимика, но княгиня не успела (или не хотела?) нанять другого мастера по зельям и ядам – совершенно не до того.

Марк отправлен вместе с отрядом прямо в поместье. Это двухэтажный дом с узорчатым железным забором и широкими темными окнами. Он построен в дворянской части города на холме, где дороги вымощены аккуратным мелким камнем, а далеко внизу виднелись крыши домиков и речка-змея с едва заметным противоположным берегом. Марк, пропустив вперед себя стражу, спешился с коня и, вдохнув холодный, но уже пахнущий весной воздух, не без удовольствия окинул взглядом город крепости. Отсюда он несказанно красив, и даже рыночная площадь в его центре, которая изнутри всегда казалась грязной, шумной и дурно пахнущей, выглядела живописно.

Дом выполнен из черного дерева, а вся мебель обита красным бархатом. От такого перенасыщения цветами Марку на мгновение стало дурно, но, когда страж по имени Энар размашистым, хозяйским жестом открыл окна и впустил свежий воздух, юноше стало легче. Парень крепкий, широкоплечий, твердо стоящий на ногах, пусть и не высокий, и в деревне такой сошел бы за кузнеца.

– Идем в кабинет, – Энар кивнул на деревянную лестницу с высокими ступеньками, которая вела на второй этаж. Его голос громкий, глубокий, командирский, хотя в нем еще сохранились оттенки юношеского задора. – Может, найдем чего.

Марк последовал за стражем, который на всякий случай не выпускал из рук короткий меч. На лестничном пролете висела картина в тяжелой металлической раме (очевидно, на ней изображен сам Тамерлан), а рядом сидела его жена с мальчишкой на руках, которому можно было дать от силы года три. Слой пыли на верхней части рамы говорил о том, что висит она здесь давно.

Кабинет не отличался от других комнат: та же тяжелая мебель из темного дерева, глубокое красное кресло, огромные книжные полки и жесткий широкий ковер под ногами. Энар кивнул на бумаги, лежащие на столе, а сам вместо того, чтобы обшаривать книжные полки, растянулся в кресле.

– Это письмо от некого капитана Арвела-ришу, – Марк, хоть уже и читал без труда, с усилиями выговорил незнакомое имя. Он взял бумаги со стола и, устроившись в кресле, начал сосредоточенно их осматривать.

– Арвел-ришу, – хмыкнул Энар, протянув руку Марку, но тот не торопился отдавать ему листок. – В крепости таких не водится, а тут еще и капитан. Имя южное.

– Да, да, – глаза Марка бегали от строки к строке. Почерк капитана с трудным именем был отчетливым, и юноша он без труда разбирал написанное. – Тут сказано, что Милош убит второго месяца Дагана.

– Да ну? – Энар бодро подскочил, заглянул в письмо через плечо Марка. – Месяц Дагана… это южное летоисчисление. Диалект у них непростой, вроде, это по-нашему месяц Ухода. А Милош – это…

– …сын, – перебил его Марк. – Я помню, Рагнеда упоминала его.

– У меня тут тоже кое-что, – другой стражник потряс кипой документов в руках. – Он распродал добрую часть своего имущества и выдал всем слугам полугодовое жалованье. Это огромные деньги даже для приближенной прислуги, а тут даже кухарки и горничные получили…

– Значит, он самоубился. И хотел, чтобы мы об этом знали, – Марк задумчиво потер подбородок.

«Боль нестерпима, злоба к жизни».

– А это что? – сунув в нагрудный карман сюртука письмо, Марк указал на мятый желтый листок, торопливо исписанный кривым почерком. Энар аккуратно расправил его, стараясь не смазать буквы, но на самом деле они лишь выглядели невысохшими – записка была оформлена давно.

– «Каждому нашедшему», – зачитал Энар, хмурясь и вглядываясь в размазанные слова. – «Мир должен прекратить существование, ибо все светлое и любимое погибает в муках». – Посмотрев на Марка совершенно спокойным взглядом, парень подытожил: – Культисты. Выходит, Тамерлан состоял в Пастве Итога.

О Пастве Итога Марк знал не так давно: учитель Арай упоминал ее вскользь, когда рассказывал о всевозможных культах и религиях. Паства Итога, пожалуй, один из самых странных для юноши культов. В ней объединялись люди, которые настолько ненавидели мироздание и жизнь в самой ее сути, что поклялись уничтожать каждое ее сильное проявление. Эта нелюбовь далеко не спонтанна: в Паству входили жители бедных слоев населения, люди, претерпевшие лишения и вдоволь настрадавшиеся за всю свою жизнь. Раньше, когда Паства Итога была сильнее, а последователей – больше, они устраивали ядовитые взрывы на рыночных площадях в крупных крепостях, а самые рьяные последователи убивали беременных женщин и младенцев. Около пятидесяти лет назад столь опасный культ был в центре внимания каждого правителя и совместная борьба крепостей с подрывниками и убийцами оказалась успешной. Лишь изредка всплывали какие-то события, с которыми связаны культисты, но эти группировки уже не столь опасны, как раньше.

Рагнеда, узнав новости о мировоззрении Тамерлана, оставила Марка в кабинете для разговора.

– Паства Итога, – протянула она, – Виктор, Тамерлан… они подобрались слишком близко к Марене. Кажется, в нашей крепости орудует опасная группировка, и не факт, что ее зачинщики уже мертвы.

– Мара еще недавно была ребенком. К чему она им далась? – Марк нервно переминался с ноги на ногу.

– Она умеет творить жизнь. А где жизнь – там Паства. Все же я думаю, что удар Виктора был их коронным трюком, а сейчас остались бессмысленные трепыхания. Все-таки он купил нефилима, чтобы убить Дауда, а это огромные деньги. Провести его мимо крепостной стражи тоже дорогого стоило. Но жить рядом с этой змеей не хочется. Надо уничтожить не только корни, но и побеги.

– У вас есть соображения, как это сделать?

– Я уже усилила солдатские патрули по всем улицам города, включая придворную деревню. Так они забьются глубже в угол. Но нам нужно, чтобы хотя бы один культист высунул нос, а для этого необходимо втереться в доверие.

Княгиня исподлобья посмотрела на Марка, и он озадаченно опустился в кресло.

– Мое лицо уже всем знакомо, – он помотал головой. – Едва ли я смогу пробиться к Пастве.

– Знаю. Но ты имеешь интересные связи с деревенскими. Как там звали твоего обидчика? Яков, да?

– Откуда вам известно?

– Я много чего знаю. Всех поименно, кто незаконно выходил за стены крепости, – она хитро заулыбалась. – Твои знакомые весьма изворотливы и шустры. Думаю, Николь и Яков заинтересуют разгромленную группировку культистов. Если уже не заинтересовали.

Марк задумчиво почесал затылок, взъерошив блестящие вихры волос.

– Стоит мне туда сунуться – меня тут же убьют, – он задумчиво взглянул на Рагнеду.

– Тебя будет конвоировать стража под прикрытием. Пошлю пару молодых ребят. Не затягивай – сходи сегодня вечером.

Озадаченный Марк вернулся в свои покои и принялся переодеваться. Его темно-синий камзол – слишком узкий, сапоги – слишком чистые, он даже стал носить белые перчатки, чтобы руки не мерзли и не обветривались. В таком виде он будет привлекать много внимания, хотя оно и без роскошной одежды ему обеспечено. Он быстро достал хлопковую, чуть мятую рубашку с невзрачными пуговицами, отыскал в сундуке брюки с более потрепанным видом, примерил сначала одни кожаные сапоги, потом другие. Посмотрев на себя в зеркало, Марк почесал затылок: он был недоволен своим отражением. Правая рука ныла. Его некогда сильные плечи с буграми мышц стали тоньше, изящнее, из-за чего кривизна сросшейся руки была теперь хорошо заметна. Она начала болеть, как будто вывернутый холм кости пытался прорваться сквозь кожу.

Марк никогда не думал, что будет сокрушаться о своей красоте и аккуратности, даже мятая рубашка и потертые от седла брюки ничего не меняли в его излишне благородной, утонченной внешности. Всегда ли он так выглядел? Высокие скулы, острый подбородок, кошачьи глаза, чуть изогнутый нос, длинные локоны… Нет, он уже не походил на подобранного щенка, он был вылощенным, ухоженным и сытым псом, уж очень похожим на Ладу и, значит, на отца. Но болезненные воспоминания всплывали в его голове, как и прежде: об уплате долга, об избиениях, об убийствах, о смерти…

– Как мне быть? – его голос дрожал.

«Гордость. Безразличие. Сила. Ты умеешь показать это».

– Нет! Не с Яковом! – Марк столкнулся с собственными зелеными глазами в отражении. – Ты не понимаешь. Мне страшно. Я знаю, знаю, что он ничего мне не сделает, знаю… это другой страх.

«Ты помнишь его хищником. Но теперь зубастый – ты».

– Мне нужно с ним договориться. Или пойти к Николь? Нет, тогда они не согласятся. Нужно слово Якова, – Марк ходил около зеркала туда-сюда, нервно заламывая кисти. – Он не согласится. Или напугать его? Запугать? Чем?

«Гляди свысока. Покорми доброй рукой. Ударь – злой».

– Покормить – доброй, ударить… – беспокойные руки Марка натолкнулись на золотое тонкое кольцо, опоясывающее указательный палец. Глаза его блеснули в тусклом свете лампады. – Прикормить.

«Голод».

– Спасибо, Мам, – Марк сел на кровать и стал быстро натягивать сапоги поверх шерстяных носков.

Тяжелая рука поднялась над дверью, и Марк постучал. В хижине уже не горел свет, хотя в некоторых домиках деревни люди только собрались на ужин. За тонкой дверью раздались громкие тяжелые шаги, и у Марка перехватило дыхание, от чего захотелось сложиться вдвое, склонить голову к земле и громко отдышаться. Но лицо его оставалось каменным и невозмутимым, словно он носил на себе металлическую маску. Слева и справа от него стояли Энар, уже знакомый бойкий стражник, и Ко́лят, длинный и тонкий, как камыш, молодой, молчаливый, изредка улыбающийся то ли зловеще, то ли застенчиво; одеты они не в служебный доспех из дубленой кожи, а в обычные рубашки и утепленные плащи. Их присутствие немного успокаивало Марка, но первобытный страх перед сильнейшим невозможно перекрыть чувством дружеского плеча.

Дверь открылась, и перед ним встал Яков. Он сильно изменился: оброс жидкой щетиной и соломенной кипой волос; широкие плечи уже не по-юношески угловатые, но по-прежнему, даже через широкую ночную рубаху, виден впалый живот и торчащие ребра. Яков никогда не был крупным, скорее, просто долговязым, но теперь его лицо осунулось, руки и ноги стали длиннее, и он походил на дворовую собаку.

Яков поднес яркую свечу прямо к лицу Марка; юноше захотелось отпрянуть, зажмуриться и потереть глаза, в которых защипала тонкая нить дыма. Но Марк стойко смотрел в глаза Якову, не сутулясь и не опуская взгляда. У Якова искривился рот; он точно так же бегло осмотрел Энара и Колята, но на них взгляд не задержался долго. Энар глядел на него в упор, горячо, вызывающе; Колят же, напротив, злобно, но с железным спокойствием и решительно. Марк ждал, когда Яков заговорит первым, но тот не спешил. Кулаки парня сжались так сильно, что, казалось, Марк услышал треск иссушенной кожи ладоней. Наконец Яков, хмурясь и раздувая ноздри в тяжелом дыхании, как бык, произнес:

– Какого хера ты тут забыл?

Марк улыбнулся кончиками губ. Никто не заметил, как тяжело далась ему эта улыбка, словно рот его был залит остывающим железом.

– Пришел отдать долг, – он медленно, чтобы не спугнуть Якова, снял с руки перчатку и вцепился пальцами в золотое кольцо. – Правда, я не знаю окончательной суммы. Но, быть может, этого хватит?

Марк протянул Якову кольцо на открытой вытянутой ладони. Яков глядел на него, как голодный пес на мясо, но не спешил бросаться к угощению. В глазах читалось недоумение, страх; взгляд то опускался на кольцо, то поднимался к лицу Марка. Марк держал доброжелательную улыбку, которая теперь стала куда легче. Он видел Якова совершенно другим: не сильным вожаком, а оголодавшей дворнягой.

– Ладно. Заходи, – Яков выхватил кольцо из его рук. Хоть он старался сделать жест спокойным и размеренным, Марк видел, как дрожат его пальцы и как ледяная испарина проступает на его высоком лбу.

– А мы не помешаем твоей матушке? – вежливо осведомился Марк, чувствуя, как все внутри него начинает ликовать от прилива сил.

– Померла она. Зимой, – Яков исчез в темноте хижины. Марк кивнул Энару и Коляту, которые вошли в дом вперед него.

Кромешную темноту освещала только свеча и легкий огонек, пробивающийся сквозь створку печи. В доме пахло свиной кожей, сыростью и молоком; около печки была разложена небольшая лежанка, а вход в единственную комнату преграждали две бочки с крупой.

– Это мамкина комната была, – Яков проследил за вопрошающим взглядом Марка. Он жестом пригласил нежданного гостя сесть за стол на потертые деревянные лавки. – Закрыл за ненадобностью.

Марк шагал медленно. Хоть внутри него уже не было липкого оглушающего страха, он все еще чувствовал себя неловко. Будучи на территории Якова, ему важно не показать слабости, которую его враг из прошлого отчаянно выискивал в его лице, осанке, походке. Яков следил за ним, ожидая хоть малейшей осечки, чтобы снова возвыситься и надавить.

– Дела у тебя не идут в гору, – Марк уселся за стол, откинув плащ. Энар и Колят, проигнорировав предложение Якова, остались стоять слева и справа от юноши. – Ты уже не работаешь на бойне?

– Как же, работаю. Куда мне деться? – Яков сел напротив Марка. Он хорошо видел его напряженное лицо, совсем не похожее на обычное, надменное и гордое выражение. – У нас тут не дворец. Нам не приносят уток на золотом блюде.

– Я жил так же, как и ты, – Марк чуть развел руками и заметил, как Яков едва заметно дернулся, готовый обороняться. – И даже хуже. Мне ли не знать, как тяжела безотцовщина. В деревне без мужчины в семье делать нечего.

– У тебя-то хотя бы отчим был. Приносил того, этого домой. Неплохо вы жили, пока он, ну… не пропал, – взгляд Якова стал беспокойным. Ловя его на слове, Марк медленно кивнул.

– Пропал ли?

– Разные слухи ходят, – пожал плечами Яков. – Мол, убил ты его.

– Это не слухи, – Марк хотел откинуться на спинку кресла, но вовремя вспомнил, что сидит на скамье, – я его убил. Молотом кузнечным. А тело вынес за стену.

– Видел я объедки, – нахмурился Яков. – Выходил как-то раз, Первуша и Николь уже не пошли. Думал, обознался. Обмороженный весь, лицо обкусано. Долго я не смотрел, а так… похож, вроде, на Тихоя.

Яков потупил взгляд, уставившись в стол. Его плечи подрагивали, а лоб по-прежнему потел. Эти холодные капли стекали по его вискам к подбородку.

– Я не запугивать тебя пришел, – Марк переплел пальцы рук, – а с предложением поработать.

– Странно от тебя ожидать такое, приятель, – Яков бросил взгляд на кольцо, которое положил перед собой на стол.

«Недоверие, страх, голод».

– Ты имеешь в виду после того, как ты не давал мне покоя из-за похода за стену? Из-за смерти Зайца? – Марк усмехнулся. На этот раз по-настоящему. – Я все понимаю. Не могу сказать, что я забыл, но есть дела поважнее, чем личные обиды. У меня есть сведения, что в крепости орудует Паства Итога. Мне нужно на них выйти. Незаметно.

– Что еще за Паства Итога? Впервые слышу.

– Ну, культисты, – Марк склонился чуть вперед. Яков сосредоточенно хмурил брови. – Они… как бы это сказать? Против всякого проявления силы жизни. Здесь они хотят убить княжну Марену, потому как она эту жизнь умеет творить.

– Странные они, – Яков покачал головой. – Как можно быть против жизни? Я про таких точно не слышал.

– Хорошо прячутся, – подтвердил Марк. – Двух главарей мы убрали. Они сейчас, наверное, как крысы, забились по углам. Надо не спугнуть.

– А где искать? Хоть какие-то наводки будут?

– Ну, – Марк задумался. Действительно, а где они? У них может быть общая база, или, напротив, они прячутся каждый в своем логове. Разрознены они или действуют вместе? – Надо смотреть среди нищеты. В основном городе и в нашей деревне. Поговори с Николь или с Первушей. Или может еще кого подключишь, но только доверенных лиц. Кому попало не болтай. Если поползут слухи, что мы их ищем, то они точно закопаются и не вылезут.

– Первуша в это дело не полезет, – Яков задумчиво тер подбородок, – он женился, у него баба на сносях. Николь… если дело прибыльное.

Он ожидающе глянул на Марка, на что тот широко улыбнулся.

– Не сомневайся, – он сунул руку под плащ, выудив маленький звонкий мешочек. Бросил его на стол, но Яков тут же перехватил еще в падении и оценил его содержимое из серебряных монеток. – Это задаток. Когда выйдете на Паству, будет больше.

Яков с какой-то нездоровой любовью осматривал монеты и прикусывал их зубами, оставляя маленькие вмятины.

– Сделаем, – юноша наконец отложил мешочек монет и закинул внутрь золотое кольцо. Вместе с Марком он встал из-за стола и протянул ему черную, грубую руку. Марк пожал его ладонь, ощущая высушенную твердую кожу.