Даже в месяце Острых Игл бывали теплые дни, когда ветер не пронизывал насквозь, а щеки не горели от мороза. Утром дворники расчищали дорожки в саду, делая высокие сугробы по краям ровными, как белые плотные стены. В детстве Мара любила разрушать эти стены, снова засоряя тропки, а Марк охотно ей в этом помогал. А еще они копали глубокие норы в снегу, но это случалось так давно и туманно, что Мара едва вспоминала эти моменты, глядя на снег.

Дауд шел чуть позади, потому как зимние тропы узковаты для них двоих. Мара направлялась к беседке, частично занесенной снегом еще вчера, но которую уже сегодня слуги, по велению княгини, расчистили. Это место навевало мутные воспоминания о Сварге, но кто это был? Кажется, кто-то близкий и любимый, но такой далекий и чужой. Мара, сняв рукавичку, стряхнула снег с перил беседки и проследила, как легкие снежинки сливаются с сугробом. Грушевое дерево, раскинув голые ветки с шапками снега, молча взирало на гостей.

Вдалеке снег хрустел под тяжелой поступью лошадей. Дауд услышал их давно, когда еще лошади только вошли в сад. Один всадник – тяжелый, опытный, на резвом тонконогом коне; второй легче, конь у него взрослый, спокойный. Учитель и ученик? Сначала лошади шли шагом, а потом перешли на рысь. И вот Мара, подняв взгляд от сугробов снега, обратила взгляд в сторону нарастающего звука лошадиных копыт. Из-за еловых веток сначала показалась сначала одна лошадь, гнедой мерин, на котором, покачиваясь в седле, ехал Марк. Второй изабелловый жеребец, еще совсем молодой, буйный, но всадник – опытный взрослый мужчина, который умело держался в седле. Завороженными вытаращенными глазами Мара следила за лошадьми, которые, приблизившись к беседке, перешли на шаг и остановились.

– Я надеялся вас встретить в такую погоду, – улыбнулся Марк сначала Маре, а потом перевел взгляд на Дауда. – Давно гуляете? Не замерзли?

– Нет. Только вышли, – ответил Дауд.

Молодой жеребец танцевал на месте, жаждая двинуться дальше не шагом и рысью, а рассекать узкую тропу, сносить боками сугробы, мчась галопом или карьером. Но наездник натягивал поводья, и рот жеребца пенился, он изгибал шею и прижимал уши.

– Хочу прокатиться, – шепотом сказала Мара, обращаясь к Дауду.

– Давай, я прокачу, – Марк протянул вперед руку, но Мара не замечала его, она обращалась к Дауду и только к нему.

– Небезопасно, – Дауд ответил Марку и перевел взгляд на Мару. – Вы хотите проехаться?

– Это спокойный конь, Дауд, – Марк похлопал мерина по шее. – Да и я не первый день учусь. Могу в рысь, галоп и прыжки. Мара мелкая, я ее легко удержу в седле. Проедем кружок шагом по саду и вернемся сюда.

– Нет, – отрезал Дауд, но Мара обхватила его ладонь руками и безмолвно трясла ее.

Конечно, Дауд прекрасно видел и спокойного коня, который обучил уже не один десяток всадников, и Марка, который уверенно, даже излишне бойко держался в седле. Но отпустить Мару разъезжать в сопровождении юноши и учителя по верховой езде он не мог. Мара настойчиво трясла его руку и заглядывала в глаза, всеми силами пытаясь выразить молчаливое, неуемное желание проехаться верхом.

– А вы ездите верхом, господин? – сипло поинтересовался всадник. – Если да, то можете сделать круг на моем жеребце, объехать конюшню и вернуться сюда. Я подожду.

Глаза Мары загорелись, и она даже стала пританцовывать на месте от восторга.

– Езжу, – ответил Дауд, спускаясь по ступенькам беседки. Мара вприпрыжку следовала за ним. Старик, шумно вздохнув, спешился и, придерживая танцующего жеребца, передал поводья Дауду.

– Вы только крепко его держите. Он молодой, бегучий.

Ничего не ответив, Дауд ловко забрался в седло, а затем без усилий посадил перед собой Мару. Он хотел усадить ее по-дамски, ногами на левую сторону, но Мара упорно перекинула вторую ногу на другой бок коня и по-другому сидеть отказалась. Не став спорить, Дауд тронул жеребца, обогнул коня Марка и двинулся вдоль по тропе, ведущей к мостику через речку.

Изабелловый конь рвался вперед, но Дауд крепко натянул повод, как это делал старый всадник. Марк пустил коня шустрой рысью, чтобы поспевать за Даудом и Марой.

– А я помню, Мара тут провалилась и простыла, – крикнул им вслед Марк, когда лошадиные копыта звонко простучали по деревянному мостику. – Помнишь, ты ее вытащил из воды?

– Помню.

Дауд ничего никогда не забывал. Каждое воспоминание, словно документ в канцелярии: стоит только запросить, и он будет подан на стол свежими, яркими красками с мельчайшими деталями. Дауд помнил, как Мара встала в этой речке-луже, как он взял ее на руки и нес во дворец, холодную, дрожащую; помнил, как ее била горячка и как он впервые увидел ее ослабшей и беспомощной. Там, у старика-алхимика в башне, он совершил жуткое деяние, о котором не узнает никто, даже сама Мара. Дауд помнил, как с подачи алхимика дал свою сукровицу, чтобы организм Мары нашел в себе силы бороться. И где теперь этот алхимик? Люди бы сказали, что это ирония, но у нефилимов нет такого слова.

Мара восторженно мотала головой и путала пальцы в длинной светлой гриве жеребца. Дауд придерживал ее левой рукой, но девушка и сама могла сохранять равновесие. Взгляд ее был прикован к замерзшей под слоем снега речке, и, даже когда они проехали мимо, она еще оборачивалась ей вслед. Марк пытался поймать этот взгляд, но Мара будто не замечала его, словно никакого второго наездника здесь не было.

Они выехали к прямой дороге, которая плавно огибала розовую аллею, ведущую к храму Всеживы. Или, правильнее будет сказать, к храму местных божков? Но они не стали заезжать в аллею, а поехали по прямой дороге, которая выводила к конюшням.

– Быстрее… – прошептала Мара, чуть обернувшись к Дауду. – Хочу быстрее.

Словно понимая ее слова, конь начал ускоряться. Дауд хотел придержать его, но ощутил, как восторженно и дико затрепетало сердце девушки, когда она ощутила скорость лошади. Дауд расслабил повод, и изабелловый жеребец рванул с места, разбрызгав пушистый снег во все стороны. Маленькое девичье сердце забилось в груди, как птица в клетке, она вжалась пальцами в гриву коня, а Дауд крепче прижал ее к себе. Скорость не пугала ее, а только завораживала.

– Эй, куда? – крикнул вслед Марк, пришпорив своего мерина. Стук копыт не приглушал даже слой снега на дорожках, кони мчали галопом, вздымая снежные волны, храпя и изгибая тонкие шеи.

Мара засмеялась и вдруг раскинула руки в стороны. На ее лице сияла широкая улыбка, глаза слезились от холодного ветра, щеки жарко пылали, а волосы стали выбиваться из-под шапки.

– Быстрее! – крикнула она, когда дорога к конюшне стала расширяться. Впереди уже виден конный двор, на котором трудились рабочие. Княжеская конюшня.

Дауд почти полностью отпустил поводья, дав жеребцу полную свободу. Издав звонкое ржание, он вскинул голову и помчал во весь опор, сорвавшись в карьер. Будь Дауд человеком, он бы прослыл прекрасным наездником: крепко держа Мару, он вместе с ней склонился вперед, к шее коня, привстав в стременах. Ветер свистел в ушах, грива щекотала лицо девушки, она уже не могла смеяться и пищать от восторга из-за ледяного потока, которым хотелось захлебнуться. Стук копыт едва перекрывал стук ее сердца, конь мчался, почти не касаясь земли.

Они в мгновение ока приехали к конюшне, где жеребец сделал несколько кругов, постепенно сбавляя скорость. Дауд медленно выпрямился в седле и помог Маре сесть обратно в удобную позу. Рабочие вышли из конюшни, на всех – теплая меховая одежда. В леваде гуляли кобылы и мерины, которые, завидев изабеллового жеребца, приветственно заржали.

Дауд пустил коня в шаг, давая ему отдохнуть после буйного бега. Он храпел и высоко поднимал ноги, отвечал другим лошадям приветственным ржанием. Мара смотрела на его уши и гриву блестящими глазами, не замечая больше ничего вокруг.

Марк догнал их, когда конь уже прогуливался шагом у конюшен. Дауд сосредоточенно смотрел вперед себя, не обращая внимания на разговоры рабочих, которые вышли посмотреть на диковинного нефилима и юную княжну – о них ходило столько слухов. Но Дауд хорошо слышал, о чем они говорили.

– Урод редкостный.

– Бледный, как смерть. И чем он ей понравился?

– Девка сама не красавица. Кто на такую посмотрит, кроме урода?

– Да ладно, что не красавица, у нее души нет. Она же жрет мясо человечье.

– Нет, это нефилим ее съел какого-то старика.

– Трахаются они. С малолетства ее имеет…

Марк поравнялся с Даудом. Они переглянулись, и Дауд уловил в глазах юноши нарастающий гнев. Он смотрел пронзительными зелеными глазами в лица рабочих, но они не замечали его взгляда, ведь были увлечены рассматриванием нефилима и его «любовницы».

– Может, она понесет от урода?

– И кого родят? Еще одного урода?

Встретив взгляд Марка, Дауд отрицательно покачал головой: «Не лезь». Но Мара, не отрывая глаз от серебристой гривы коня, прошептала:

– Они обо мне говорят?

Руки Марка мелко, едва заметно задрожали. Что-то переменилось в его взгляде: он стал совсем не молодым, юношеским; сухие глаза нездорово заблестели, напряглась челюсть, и было видно, как пульсируют его виски.

– Поедем обратно, – Дауд чуть пришпорил коня, и он быстрым шагом двинулся на тропу в сад. Марк же, развернув своего мерина, пошел прямо на рабочих. Дауд наблюдал за ним через плечо, и в нем проснулось что-то вроде любопытства: что собирается предпринять этот юноша? На что у него хватит храбрости?

Какое-то время люди глядели вслед изабелловому коню, но вскоре им пришлось расступиться перед Марком. Встав посреди толпы, он гневным взглядом осмотрел каждого из окружающих его людей. Теперь его руки тряслись гораздо сильнее, а внутри, в центре груди, где висел амулет, разливались по всему телу волны жара.

«Покажи себя».

– Знаете, кто я такой? – громко произнес он. Достаточно громко, чтобы Мара услышала его голос, вздрогнула и попыталась развернуться в седле так, чтобы видеть юношу. Дауду пришлось остановить коня, потому что Мара готова была даже выпасть из седла, чтобы услышать и увидеть его. – Отвечайте!

– Ты – питомец княгини Рагнеды, – вперед выступил молодой мужчина с густой темной бородой и карими глазами. Рабочие смотрели на него с уважением и неким восторгом. Это главный среди них и, судя по рабочим рукам, какой-то конюх или коваль. – Коли хочешь услышать правду, то ты – подобранный щенок, бывший кузнец из придворной деревни. Уж не знаю, чем ты ублажил княгиню, что ей так понравился.

По толпе прокатился смешок, но Марк смотрел пронзительно и яростно в лица каждого человека ледяными глазами, от чего насмешка быстро погасла.

– Верно! – Марк резко качнул головой и развернул коня к говорящему с ним мужчине. Но обращался юноша не только к нему – он обвел широким жестом людей вокруг, так властно и уверенно, что они невольно отступили от всадника. – Я подобрыш. А знаете, почему княгиня меня подобрала? Знаете?! Я – выблядок помершего князя Рогоя. Я родился и рос в грязи, а теперь я живу во дворце. Во дворце! Перед вами, высокомерными, тупыми свиньями, которые будут вечно копошиться в говне.

– Не боишься ответить за свои слова? – в толпе раздался звонкий голос женщины, которая стояла поодаль, деловито уперев руки в бока. – Ты сам из этого говна вылез. И сам родился в говне. И того глядишь, упадешь обратно, если захочешь так высоко летать.

– А вы? – Марк посмотрел на нее с таким остервенением и гневом, что на миг ее гордая осанка покосилась, словно его взгляд был остроконечной ледышкой, которая пронзала живые тела насквозь. – Не страшно отвечать за слова?! Кто мне в лицо повторит то, что сказано об этой девушке?

Марк указал рукой на Мару. Дауд ощутил, как ее сердце снова затрепыхалось, но на этот раз от страха и стыда, а не восторга.

– Что именно повторить? – снова заговорил мужчина с бородой. – Что она нефилимская шлюха, или что она людоедка без души?

Дауду не нужно повторять дважды. Пришпорив коня, он поскакал обратно в рощу. Мара забрыкалась в седле, жаждая продолжать слушать и смотреть Марка, но страж непреклонно увозил ее прочь.

– Стой, пожалуйста, стой… – бормотала она, но Дауд ехал дальше и дальше в еловый сад, пока люди не исчезли из виду. Но звонкий молодой голос Марка, чуть срывающийся на хрип, слышался еще долго.

Марк спешился с коня и вплотную подошел к мужчине.

– А вот вам правда, а не слухи, свиньи придворные! – он высоко поднял руки, заставив людей невольно расступиться. Всех, кроме главного мужчины, на которого рабочие смотрели с надеждой. Юноша кричал, размахивая руками и метая взгляды. – В ночь резни во дворце Дауд, которого вы грозно зовете нефилимом, убил столько людей, что хватит на целую деревню. Он убил другого нефилима и сожрал алхимика. Он вытащил княжну из кровавого побоища невредимой, но как девочка могла пережить такое? Как вам хватает дерзости говорить, что ваша будущая княгиня, четырнадцатилетняя Мара – нефилимова шлюха? Я лично отрежу язык каждому, кто произнесет это еще раз!

– Ты просто дворцовая шавка, малой, – главный конюх и не думал отступать. Напротив, он стоял лицом к лицу к Марку и вызывающе смотрел в его глаза. – Какова твоя сила?

«Не бойся, я здесь».

– Сила? – Марк приблизился к мужчине так близко, что стал чувствовать его горячее дыхание на своем лице. Выпрямив руки, он слегка тряхнул ими; так, чтобы в ладонь из рукава упало ледяное лезвие стилета. – Первая: я убил своего пьяницу-отчима, – Марк сделал шаг вперед, заставив мужчину отступить. – Вторая: я убил стража-бунтовщика. Третья: я убил советника Виктора по велению самой княгини. Четвертая…

«Молодец, Воробушек».

Лезвие резко и мягко пронзило шерстяной дублет и легко вошло в тело мужчины. Дан делал хорошие ножи, лучшие: оружие долго не затуплялось и оставалось прозрачным, изящным. Мужчина дрогнул, захрипел и схватился за рану, которая пришлась ему в левый бок. Широко раскрыв глаза, Марк смотрел в его лицо не хладнокровно, а скорее восторженно. Все его тело охватила нездоровая горячка, его руки, голова, ноги – все тряслось в неясной, больной эйфории. Люди загалдели и бросились к юноше, но он толкнул мужчину перед собой, и тот с шумом повалился на снег, мгновенно запятнав белое полотно яркими красными пятнами. Хватаясь за живот, он перекатился на бок, и к нему тут же подбежало несколько мужчин.

«Хорошо, горячо, вкусно».

– Четвертая! Я убил того, кто клеветал на молодую княжну Марену! – он прокричал это во все горло, сорвав голос на хрип. Метая взгляд от лица к лицу, широко расставив руки с окровавленным стилетом в левой, согнувшись, подобно хищнику перед броском, Марк был готов кинуться на грудь любому человеку, даже насадиться собственным телом на вилы или попасть лбом на топор – только убить, доказать, заткнуть грязные рты навсегда, навсегда, навсегда…

«… сожри их».

– Он безумен…

– Вот у кого нет души…

– Отойдите. Отойдите, он опасен!

– Да, опасен! – широко улыбаясь, Марк кричал на людей, медленно, крадучись приближаясь к ним, как чумной зверь, – только душа у меня есть, и не одна, а две! И я приду за каждым, кто скажет еще хоть одно дурное слово о Марене! За каждым, – он обвел людей, указывая в их лица лезвием стилета. С него капали маленькие капли крови, которые застывали на снегу, как кислица. – Но обо мне… говорите, сколько хотите. Разнесите мое имя! Я – Марк, сын мертвого князя!

В подвале темно, сыро и душно, несмотря на холод. Дышать почти нечем, а Марку очень не хватало воздуха. Широко раскрыв рот, он пытался насытиться хотя бы сырым холодом, остудить горячее тело, заставить трясущиеся руки успокоиться. Но в нем не нашлось покоя: пульсирующий восторг, поселившийся в его разуме, медленно отступал, освобождая место для осознания и ужаса от содеянного. И от этого Марка трясло еще сильнее.

Княгиня поспешно вошла в пыточную, не удостоив Марка даже взглядом. В руках у нее находились запечатанные конверты и нож для бумаги. Расположившись за длинным столом у стены, на котором разложены проржавевшие инструменты, княгиня принялась вскрывать письмо за письмом, окидывая их беглым взглядом. Марк приглушил тяжелое дыхание, из-за чего в его глазах стало темнеть от недостатка воздуха. Палач, держа в руках короткую гибкую плеть, ожидающе наблюдал за Рагнедой. Наконец она, небрежно бросив оставшиеся письма на стол, взглянула на Марка глазами, полными презрения и разочарования.

– Ты понимаешь, сколько работы ты мне подкинул? – сухо произнесла она. – У нас и так часть слуг убили, часть – разбежалась. Теперь ты пырнул главного конюха, который пятнадцать лет исправно служил. Среди слуг не только о тебе, но и обо мне идут недобрые слова. И они оправданы.

Марк молчал, низко опустив голову. Почему ему так страшно теперь, отчего его тело покрывает гусиная кожа, а сердце замирает от ужаса?

И что за странное, пьянящее чувство окутало его с ног до головы в тот жуткий момент?

– Я буду откровенна с тобой, Марк, как ни с кем никогда не была, – Рагнеда положила ногу на ногу и чуть склонилась вперед. Ее привычное спокойное, хладнокровное выражение лица на мгновение изменилось на подавленную, едва сдерживаемую ярость, от чего Марку стало еще страшнее. – Ты мне полезен. У тебя удивительное для твоего возраста мышление. И ты честный, смелый, талантливый в обучении. В тебе кровь моего мужа. Ты породистый щенок. Но ты не судья. Даже я не вольна выбирать, кому жить, а кому умереть. Очевидцы доложили мне, что ты впал в безумие, а зачем мне сумасшедший помощник при дворе? Зачем мне тот, кто в любой момент может потерять рассудок и всадить нож в спину за безобидный слух? – Рагнеда бросила короткий взгляд на палача, но этого достаточно, чтобы мужчина подошел к столу с инструментами и вернул на него хлыст. Его пальцы пробежали по рукояткам молотков, щипцов и ножей, остановившись… на стилете Марка с застывшими пятнами крови. – Я даю тебе слово. Если оно мне не покажется убедительным, я велю тебя казнить немедленно, как опасного и невменяемого убийцу.

«Ни слова лжи», – дыхание Марка перехватило от слов Мамы, едва слышимым звоном, раздавшимся в голове.

Упав на колени и даже не ощутив боли от каменного холодного пола, Марк поднял голову и стал смотреть в безразличные глаза Рагнеды. Она чуть склонила голову, выдавая (или играя?) заинтересованность. Сглотнув, Марк сделал последний глубокий вдох, изо всех сил стараясь не отводить глаз. Даже сидя на коленях, полуголый, замерзший и испуганный, он не терял гордой осанки, которую успел приобрести за это время жизни во дворце.

– Госпожа Рагнеда, слова свидетелей правдивы. Я и правда пребывал не в себе от ярости, – Марк сделал паузу, прислушиваясь к голосу Мамы, но она снова пронзила его хрустальным молчанием. – Но ярость моя оправдана. На конной прогулке я встретил Мару и Дауда, после чего мой учитель предложил им проехаться на их коне. Мы добрались до конюшни, где слуги начали говорить нелицеприятные вещи о Марене, вашей дочери.

– И ты убил одного из моих лучших подданных за нелепые слухи? – княгиня начинала злиться. – Если бы я казнила каждого человека за слова, при дворе осталась бы только Аглая, да и та – с грязными мыслишками.

– Госпожа Рагнеда, слова их омерзительны, – Марк все еще не отводил глаз от лица княгини, но все тело покалывало от холода и страха перед ее непреклонным взором. – Боюсь, я не осмелюсь их повторить ни в вашем присутствии, ни даже наедине.

– Попробуй, – ее голова сильнее склонилась вбок, она даже подперла висок кончиками пальцев. – Словами меня не напугаешь, Марк. Тебе ли не знать?

– Они говорили… – Он сглотнул. Его голос не дрогнул, напротив, он говорил уверенно, спокойно, что удивительно, потому что все его тело было охвачено сильной дрожью. – Говорили, что Мара – нефилимская шлюха. Что она ест людей, что она ложится под своего стража, что у нее нет души. Что она понесет урода. Прошу простить меня за эти слова, госпожа, но именно так говорили люди. Я всем сердцем люблю вашу дочь, люблю, как близкую подругу и неназванную сестру. И я буду любить ее, когда она станет княгиней этой крепости. От этого я не смог стерпеть слова о будущей правительнице и о близкой подруге. И, что правда, Дауд просил меня остановиться, но ярость захлестнула мой разум. Если я достоин хоть капли прощения, то подарите мне быструю смерть. Я признаю свою вину в содеянном, но говорю, что совершил я это не из чувства власти, не из жажды крови, а из побуждения защитить вашу дочь от злых языков.

Рагнеда хмыкнула и поднялась со стула, захватив распечатанные письма и ножик для бумаги. Пока она шла к двери, Марк следил за ее шагами так пристально, словно каждый шаг оглашал его приговор.

– Всыпь ему три удара плетью. Он парень крепкий, не жалей, – наконец произнесла Рагнеда. Посмотрев на Марка через плечо, она добавила:

– Красноречив в отца, не зря учишься. Но если ты хоть пальцем тронешь еще кого-то без моего ведома, казню. Из-под земли достану и убью.

– Спасибо, добрая госпожа, – Марк опустил голову к полу, почувствовав лбом холодный каменный пол. – Клянусь Всеживой, клянусь всеми богами, что отныне мой разум холоден…

Она не стала его дослушивать, мягко закрыв за собой дверь. Марк остался на полу в своем съёженном положении, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Он слышал, как палач снова взял хлыст, как он подошел к его телу; он даже ощутил оценивающий взгляд на собственной спине.

Около его головы что-то гулко брякнулось об пол. Подняв взгляд и разжав плотно сомкнутые влажные глаза, Марк увидел деревяшку.

– Сожми зубами, – прохрипел палач.

Сунув ее в рот, Марк снова опустил голову к полу.

«Будь стойким».

Плеть звонко рассекла воздух, обдав сильную, мускулистую спину огненным жаром. Марк замычал, зубы его впились в дерево, а кулаки сжались до хруста костяшек. Заболело сломанное предплечье, жаркая боль прокатилась по телу и запульсировала в висках.

«Доверие княгини».

Второй удар рассек загорелую кожу, тело Марка непроизвольно дернулось в дикой конвульсии, он закричал, едва не выронив деревяшку изо рта. Слезы непрекращающимся горячим градом катились по его лицу.

«Знание учителей».

Он не слышал, как плеть звучала при третьем ударе. Ощутил лишь, как собственные кости дрожат внутри разгоряченной, воспалившейся плоти, словно желая вырваться наружу из виноватого тела. Юноша закричал хрипло, впился пальцами в собственные волосы, будто силясь содрать со своей головы кожу.

«Власть наследника».