Мара думала, что она в порядке. Она не замечала, как день сменялся ночью, не знала, когда наступает утро, не чувствовала голода и насыщения. За минуту она могла начать требовать еды и воды, а затем вылить все это в цветочный горшок с опавшей домашней розой. Мара не замечала, как часто к ней приходил Хьяль, но всегда, когда у нее на это находились силы, стремилась выгнать мать, навещающую дочь, из комнаты. Она молча вставала с постели, упиралась руками в ее тело и выталкивала княгиню к двери.

К ней приходила и послушница Всеживы. Произносила молитву, окуривала комнату сухими вениками, ощупывала сопротивляющееся тело. Днем Мара более спокойно, а иногда даже смиренно реагировала на посетителей, но ночью ее беспокойный сон нарушал каждый шорох. Если в комнате присутствовал кто-то еще, кроме Дауда, то она вовсе не могла спать. Но всего этого Мара не замечала. Ее глаза пустые, рот – нем, а руки и ноги непослушны. Княгиня пыталась ее мыть и расчесывать, но Мара всегда стремилась высвободиться из материнских рук, как скользкая рыба. Поэтому за девочкой старалась ухаживать Аглая; но и этот уход девушка с трудом принимала, а однажды, когда служанка пыталась помыть княжну, сильно укусила ее за плечо.

Рагнеда приняла непростое решение: пусть страж помогает мыть девушку. К его прикосновениям она отнеслась на редкость спокойно, равнодушно, приняла это как должное. Под присмотром сначала матери, а потом Аглаи, Дауд снимал с Мары платье, погружал ее в воду и придерживал руки и голову, пока Мара силилась укусить умывающую ее служанку. Но даже несмотря на немоту Аглаи, слухи об их «близости» все же расползлись по дворцу, о чем ему сообщил Марк.

– Даже учитель Арай в курсе, – подытожил юноша, – все говорят о развращенности. Народу не нравится, что нефилим касается княжны. И вообще, вся эта связь… я уже говорил, что с отношением к Маре среди прислуги все непросто.

– Пусть, – сухо парировал Дауд.

В глазах Дауда она стала стеклянной девочкой, хрупкой фигуркой, которую так сложно уберечь. Даже он, созданный для ее спасения, часто думал, что этого не должно повториться. И как ему удалось пронести ее через коридоры, кишащие убийцами в обертке стражи, мимо рыщущего всюду нефилима, как ему удалось сражаться и даже успокаивать ее, хотя последнее вовсе не входило в его обязанности? После первой смерти Дауд чаще задумывался о человечности, пронизывающей его существо, и о том, как сильно Мара привязалась к Дауду-человеку, но не к Дауду-стражу.

Порой его подопечная отказывалась есть несколько дней подряд. Княгиня нашла странный выход из этой ситуации: она подала Дауду миску бульона и ложку (он нелепо выглядел с посудой в руках).

– Садись рядом и покорми ее, – сказала княгиня, уступив место на кровати.

Дауд прекрасно помнил, как он тогда замешкался, пытаясь взять ложку в руки так, чтобы из нее не проливался суп. Кажется, княгиня даже обронила снисходительную улыбку, но страж быстро обучился. Мара послушно разевала рот и проглатывала суп, кажется, делала это даже осознанно, а не смиренно. Она рассматривала его черные пальцы, неловко держащие столовые приборы, большую ладонь, в которой находилась миска, порой виновато заглядывала в глаза, словно извиняясь за свое детское поведение.

Она еще более хрупкая. Сильно похудела и побледнела, появились темные круги под глазами (Хьяль говорил, что это из-за недостатка света и свежего воздуха), черные густые волосы, все время спутанные и распущенные. Дауд не позволил даже трещине появиться на стеклянной девочке, но все-таки стекло помутилось, и едва ли он мог что-то сделать, если этого не могли ни ворожеи, ни лекари, ни жрицы, ни, тем более, ее мать.

В очередную тяжелую ночь Мара вновь проснулась с громким всхлипом – так она неосознанно давила в себе крик. Глубоко вздохнув, она развернулась в постели к двери, где по обыкновению стоял Дауд. В комнате Лады дверь стояла гораздо дальше от кровати, чем в предыдущих покоях, поэтому Дауд находился не у самого входа, а чуть ближе, чтобы в темноте Мара могла без труда отыскать его силуэт.

– Галая пришла.

Дауд обернулся. Округленные от кошмара глаза Мары бегали из стороны в сторону, а дыхание ее учащалось. В конце концов, Мара вздрогнула, все ее тело охватила судорога. Дауд метнулся к двери, но его остановил ее крик:

– Не зови!

Галая приходила редко. Обычно наваждение быстро отпускало Мару, она делала несколько глубоких вдохов и шла в уборную комнату, где опорожняла желудок. Ей и правда могло стать хуже, если в комнату входил кто-то из посторонних, особенно если это была княгиня, но Дауд плохо понимал, чем он может ей помочь в этой ситуации. Он ведь не умеет сражаться со страшными снами.

Извернувшись в постели, Мара снова издала приглушенный писк. Ее руки словно отвердели, пальцы скрючились, и ими она попыталась заткнуть уши, а затем руки поползли ко рту. Она то крепко зажмуривалась, то распахивала глаза настежь, но никак не могла спастись от настигшего ее наяву кошмара. Она хотела закрыть все: уши, рот, лицо, глаза, нос, – закрыть голову, воображение, чтобы мельчайшие звуки, запахи, образы исчезли, чтобы она осталась в глухой пустоте, где никто и ничто не может ее достать.

Дауд, сев на кровати, обхватил голову Мары ладонями, прочно закрыв уши. Она зажмурила глаза и закрыла обеими руками рот. Княжна дышала тяжело и прерывисто, истерично-шумно, а все тело пробивала мелкая дрожь. Периодически ее начинало сильно трясти, а по телу разливалась волна такого жара, что Дауд чувствовал его не только руками, но и лицом. В очередной раз он прислонился лбом к ее лбу: ее кожа потная и горячая, а его – сухая и холодная. Жар постепенно отступал, а дыхание выравнивалось. Мара раскрыла глаза и тут же столкнулась со взглядом своего стража. Ее лицо наконец-то выражало покой и расслабление, даже умиротворение.

Дауд отпустил ее голову. Взъерошенная девочка потянулась к нему, тонкими руками обхватив шею. Она часто плакала, но в этот раз на ее лице появилась мягкая полуулыбка. Не зная, куда деть руки, страж приобнял ее в ответ, будто боясь случайно надломить ее маленькое пульсирующее тело. Когда Мара оказывалась совсем рядом с ним, она напоминала ему мышь или лягушку, которую легко случайно раздавить.

– В моей голове не складываются буквы в слова, – пробормотала она, уткнувшись носом в его шею. – А когда я сплю, они становятся жаркими и кричат.

– Вам сейчас лучше?

– Да, но ты не уходи.

Она отпрянула и легла на подушку, потянув с собой его руку.

– Я не могу лежать, – возразил Дауд, попытавшись мягко выудить свою руку из ее влажных маленьких ладоней. Но хватка отчего-то показалась ему очень сильной. – Я должен стоять.

– Я помню, ты лежал в башне, – шире заулыбалась Мара. Дауд так и не понял, была ли это шутка или просто мутное воспоминание в ее больном сознании.

– Обстоятельства другие.

Она шептала, а он говорил полушепотом. Она не выпускала его руку, и Дауду пришлось сесть у изголовья кровати. Мара осталась довольна: она обняла его руку, и его холодная кожа постепенно нагревалась от ее тепла.

– Я все помню, – прошептала она, когда Дауду уже показалось, что девушка засыпает. – Я сделала ужасную вещь, Дауд. Я убила алхимика.

Дрова в печи громко треснули, но девушка не вздрогнула, как обычно, а лишь уткнулась лбом в его руку и прикрыла глаза. Ужасные вещи в понимании Дауда – это очень расплывчатое, человеческое понятие. Были ли ужасными вещи, которые делал он? Княгиня и Виктор обсуждали, сколько народу он убил в ту ночь, но не смогли, да и не старались посчитать по головам, а Дауд помнил каждый выпад, каждый прием, каждый совершенный ради смерти шаг: четверо в комнате, семеро за дверью, пятеро прямо по коридору, еще трое на повороте. А у кладовой комнаты он перебил двенадцать, после чего оставшиеся не решились его преследовать. Потом еще нефилим.

– А я его съел.

Мара рассмеялась, пряча лицо под одеялом. У человека от этого смеха кровь бы застыла в жилах, но не у Дауда.

– Так это и был гарх-азош? – сквозь сон спросила девочка. – Что эти слова означают? Это нефилимский?

– Между нами, нефилимами, не предусмотрено общение, – ответил Дауд. – Но со временем оно все же сложилось само собой. У нас такая речь, которую сложно оформить вашим языком и перевести тоже сложно. «Гарх» – первозданный, такой, каким был в начале, само начало, сама суть, отправная точка. А «азош» – обращение, как если бы вы сказали «эй, ты».

– Как сказать на вашем языке «спасибо»?

– У нас нет таких слов. Мы не благодарим.

Мара глубоко вздохнула и перевернулась с бока на спину, чтобы видеть лицо Дауда.

– Придумай такое слово. И еще что-нибудь вроде «ты мне очень дорог». Я бы хотела тебе об этом сказать.

Смутившись собственной прямоты, Мара повернулась к нему спиной и затаила дыхание. Но Дауд промолчал. Он молчал еще некоторое время, пока наконец не пришел к собственному выводу:

– Гарх рахаль азош. «Близко к моей сути». На самом деле «рахаль» – это физически близко, неподалеку, рядом. Мы не используем метафоры, как вы.

Мара облегченно выдохнула.

– На самом деле, – произнесла она, помедлив, – мне было жаль того нефилима. Мне показалось, что тебе тоже было жаль его. Он очень красивый.

– Нефилимы сражаются друг с другом, когда воюют за враждующие стороны. Это привычно. И люди редко находят нас красивыми.

– Нет, в вас есть какое-то изящество. Я, например, никогда не видела диких кошек, даже горных львов, хотя в лесах около крепости они есть. Но я читала о них и почему-то подумала, что вы похожи на кошек.

– Мы близки к зверям, это правда. В нас заложены лучшие качества хищников.

– Но ты не похож на того нефилима внешне. У тебя есть нос, уши, рот… – Мара запнулась, припомнив разодранные щеки и раскрытую пасть стража. – Твои когти не такие длинные, да и руки тоже. И ты разговариваешь.

– Я сделан для вас. Я не должен вас пугать своим видом.

– Ты бы никогда не смог меня напугать.

Она заснула. И затем она засыпала так каждую ночь: обхватив руку Дауда, коснувшись его прохладной кожи. Иногда облокачивалась о твердую грудь, расположившись прямо на его теле, и этот холодный покров ощущался даже через новую плотную ткань камзола. Засыпала крепко и спала беспробудно до самого утра. Просыпалась, когда солнце выбивалось через щели в занавесках, по-кошачьи потягивалась и широко зевала. Благодаря спокойным ночам Мара стала самостоятельно есть и даже разговаривать с кем-то, кроме стража. Дауд теперь не только охранял ее сон, но и помогал ее больному сознанию восстановиться.

Одним утром Мара спала дольше обычного, и ей уже занесли завтрак. Робкие шаги Аглаи раздались в коридоре, приотворилась дверь, рыжеволосая девушка скользнула в комнату. Ее обычное умиротворенное выражение лица резко сменилось на испуг и недоумение, когда она увидела молодую княжну, спящую в обнимку на кровати со своим стражем. Они столкнулись взглядами, и глаза Аглаи безумно забегали по сторонам. Она даже чуть не обронила серебряный поднос с овсяной кашей и яблочным компотом, но вовремя поставила его на прикроватный столик. Все время озираясь, плотно прижав руки к бокам, она выскочила за двери, даже забыв прикрыть за собой щель.

Дауд уже знал, что следом за Аглаей явится княгиня не в лучшем расположении духа. Его догадки оказались правдивы: вскоре по коридору раздался строгий стук каблуков и в комнату вошла она. Излишне громко прикрыв за собой дверь, княгиня разбудила Мару, которая, сонно моргая, начала озираться по сторонам.

– Дауд, – прозвенел голос княгини. – Почему ты в постели с моей дочерью?

– Так она лучше спит, – ответил страж. Мара уже села на кровати и смотрела на мать, как зверек, исподлобья.

Княгиня сделала глубокий вдох и на миг прикрыла глаза.

– Дочка, тебе правда лучше спится?

Мара терла глаза кулаками и молчала в ответ.

– Мара, дочка, тебе стоит постараться прийти в себя, – почти не глядя на дочь, произнесла княгиня. – У тебя скоро день рождения. Праздник пожелали посетить знатные господа из дружественных семей. Они помогали нам… недавно. Они хотят выразить свои соболезнования по поводу… произошедшего, принести дары и познакомить тебя со своими сыновьями.

Дочь безмолвно встала с кровати и направилась в банную комнату, Дауд – следом за ней.

– Дауд, – окликнула княгиня стража, и тот бросил на нее короткий взгляд прежде, чем закрыть за собой дверь в банной, – я ценю все, что ты делаешь для моей дочери и полностью тебе доверяю. Ты сделал то, чего никто бы не смог, и лучшего защитника и… не побоюсь сказать, друга я бы не смогла найти для нее. Знаю, я не могу отдавать тебе приказы, но прошу как мать, а не как правительница. Помоги ей встать на ноги. Если это не сделаешь ты, не сможет уже никто.

Поразмыслив, Дауд кивнул и вошел в банную. Княгиня вытерла щеки сухими, с мозолями от постоянного письма пальцами и направилась в свои покои – слишком многое еще предстояло сделать.

А из-под пера в руках Марка появлялись буквы и цифры. Он переписывал книги об истории крепостей, купеческие заметки, летописи, математические формулы. Учитель Арай не был с ним строг и придирчив, но этих качеств имелось в достатке у Марка. С усердием и не без интереса и удовольствия он выводил символы на желтых листах, заполняя их словами, словами, словами. Слова очень нравились Марку. Слова значили многое. Рагнеда обещала взять его под свое крыло – это слово правительницы. Мама сказала, что Марк попадет во дворец – это слово Мамы. Только Мара оставалась бессловесной, но Марк знал, что она говорит, он слышал ее полушепот, когда она оставалась одна, а он замирал по ту сторону двери и вслушивался в ее речь. Неразборчивые, спутанные слова пугали Марка, и от одного обессиленного вида подруги ему становилось плохо, словно его собственное тело оказывалось мягким и бесполезным.

– Вот здесь ошибка, – Арай склонился над Марком и указал пальцем на очередное слово. – Правильно писать «чистосердечность», через «о». Это связующая буква меж корней, помните?

– Да. Извините, учитель.

– Ничего. Ты свернул горы за эти два месяца. Если так и дальше пойдет, то весной начнем разучивать диалекты.

Марк слышал, как звучат диалекты. Порой купцы на рынке изъяснялись диалектами, и некоторые из них понять несложно. Но диалекты южных крепостей невыносимы, несвязный поток медленных, тягучих, как смола, слов. Хотя, пожалуй, эта сложность привлекала Марка.

Вечера после долгих занятий он проводил в своей комнате. Она обросла книгами, сначала детскими, а потом и взрослыми историями о любви и приключениях. Кроме книг и одежды, сшитой специально по меркам юноши, в комнате не находилось ничего дорогого. Пожалуй, только стилет, который он хранил в комоде с одеждой, как напоминание об инициации.

«Ты такой молодец, Воробушек, – говорила мама, – Я так тобой горжусь».

– Мне нравится учиться. Думаю, многим ребятам из деревни понравилось бы.

«Нет, ты особенный, дорогой. Ты отличаешься от всех, кого ты знаешь».

– Наверное, – Марк откинулся спиной на кровать и раскинул руки в стороны. Он уже привык общаться с Мамой вслух, так ему больше нравилось. – Все-таки мой отец был князем.

«И ты будешь князем».

– Княжить будет Мара по законному наследству. Я не против, она рождена для этого. А я… я бы хотел быть с ней. Что думаешь, Мам?

«С сестрой?».

Лицо Марка тронул румянец. Он отвел взгляд от полотка влево, как будто пряча глаза от взора Мамы.

– Всего лишь по отцу. И, к тому же, она всегда мне нравилась. И, может, я тоже ей нравлюсь.

«Милый Воробушек. Кругом много красивых девушек, которые захотят приласкать тебя. И кое-кто есть уже сейчас».

Марк смутился еще сильнее. Мама никогда не говорила с ним так откровенно, а он никогда не открывался перед ней настолько. Впрочем, он был еще ребенком, когда она жила во плоти, да и кроме работы в кузнице и выплаты долга его ничего не интересовало. Но все это далеко позади. Ни Яков, ни проворная Николь не могли дотянуться до Марка здесь. Охрана дворца усилена, сейчас всюду стояли стражники гарнизона, присягнувшие на верность лично княгине. Всю придворную территорию, сад, каждый этаж (даже третий, который обычно пустовал и на котором располагалась часть прислуги) патрулировала стража.

В комнату тихо постучали: Марк узнавал этот стук.

– Входи.

Аглая. Девушка с рыжими косами и лисьими глазами держала в руках свежее постельное белье, такое чистое, что оно даже хрустело под нажимом пальцев. Марк встал с постели и переместился за рабочий стол, прибавив света лампады. Вечером он снова брался за перо, но уже не переписывал чьи-то тексты, а писал свои. Просто случайные слова, мысли, которые взбредали ему в голову: так он тренировал фантазию и память. На столе всегда стояла миска с фруктами в сахаре или орехами, которые теперь он мог есть в любое время. Служанка стала стягивать с кровати простыню и менять пододеяльник.

– Хочешь? – Марк кивнул на миску с фруктами. Аглая, отвлекшись от постели, с горящими глазами посмотрела на лакомства. – Угощайся. Можешь забрать все.

Она подошла к столу и замерла в таинственном ожидании. Марк снова кивнул ей на миску, но Аглая смотрела на его лицо и на его руки, по обыкновению, не произнося ни слова. Растерявшись, Марк взял сахарное яблоко и протянул его служанке. Но вместо того, чтобы аккуратно взять ломтик руками, она склонилась к его рукам и взяла ломтик губами. Марк вздрогнул и отпрянул, но Аглая, разжевывая яблоко, все приближалась к его лицу. Юноша схватился за стол, чтобы не вывалиться из кресла, но служанка непреклонно приближалась к его лицу, пока ее губы не коснулись его губ. Они сахарные, влажные и горячие. Его шею, словно змеи, стали обвивать тонкие руки, она села ему на колени и прильнула всем телом, как ласковая кошка. Теплая, тонкая, ее ребра ощущались даже сквозь теплое плотное платье. Марк судорожно схватил ее за плечи и отстранил от себя, тряхнув так, что пряди волос, выбившихся из косы, упали ей на лоб.

Ее лицо пухлогубое, большеглазое, румяное – красивое. Но ощущая поцелуй, Марк допустил только образ Мары, из-за чего ему стало стыдно.

– Нет. Уйди. Извини.

Она выглядела растерянно и обиженно. Резко поднявшись с его коленей, Аглая бросила негодующий взгляд на незаправленную постель и, откинув косу за спину, выскочила из комнаты. Марк какое-то время сидел неподвижно, пытаясь перевести дыхание. Губы все еще мокрые и сладкие, и он поспешно вытер их рукой, которая тоже стала липкой.

Мара, Мара. Как ему стыдно осознавать, что в момент поцелуя со служанкой он думал о княжне!

Постель он заправлял самостоятельно, но это его не утруждало; напротив, всегда неловко, когда простые вещи за него делала Аглая. Хотя сейчас он больше всего думал о липком поцелуе, ее тонком теплом тельце и о том, чтобы Мама не стала ничего говорить об этом, создавая еще большее напряжение.