Рассвело. Первые солнечные лучи пробежали по разгромленному столику алхимика, коснулись застывшей черной массы, проползли по скрипучим доскам пола и коснулись лица Дауда. Его распахнутые немигающие глаза так и смотрели на молодую княжну, по обыкновению не выражая ничего, кроме холодного безразличия. Всегда напряженное тело обмякло и стало похоже на ободранный мешок. В мертвой тишине слышалось только старческое похрапывание алхимика, укутанного тремя одеялами. Очень холодно. Маленькая печка у кровати уже давно не топилась, а утренний мороз начал пробирать до костей. Изо рта выходили облачка пара, а пальцы ног, покрытые ледяным потом, онемели.

Мара, не вставая на ноги, подползла к Дауду, из последних сил подтягивая усталое тело на руках. Осторожно, ожидая шевеления, она коснулась его лица, провела самым кончиком пальцев по обрубкам кожи на щеках. Кожа мягко поддалась ее нажиму, и Мара почувствовала твердость острых зубов Дауда, торчащих из-под рваных ошметков.

Он мог очнуться в любое мгновение. Бросить на нее немой взгляд, приподняться на локте, вернуть на место вывернутую руку. И его раны, по обыкновению, должны затянуться, образовав привычный покров толстой мраморной кожи. Мара склонилась к его голове, заглянув в глаза, так близко, как она их еще никогда не видела. Словно два стеклянных желтых блюдца, они бессмысленно таращились перед собой. Темные губы слегка приоткрыты, будто Дауд готовился сказать что-то краткое, но вдумчивое. Только страж молчал и молчал, а время тянулось, как деготь.

– Смотри, укусит, – внезапно раздался голос алхимика. Мара вздрогнула и неожиданно бодро вскочила на ноги, а старик, видя ее испуг, сипло рассмеялся. – Потрепали твою зверушку.

Она поежилась. Все тело трясло не то от страха, не то от холода. Носки из собачьей шерсти и теплое ночное платье уже не спасали от усиливающегося мороза по ту сторону маленького окошка. Мара бросила взгляд на дверь: она заперта на толстый дверной засов, но ничто не мешало княжне выйти, отправиться искать маму, Виктора или Галаю… Галая.

Зажмурившись на секунду, Мара тряхнула головой, прогнав кровавые воспоминания. Нутро подсказывало ей, что они еще нахлынут, обязательно вернутся, но к тому времени она уже будет в своей комнате, в своей постели, а у дверей будет стоять ее страж. Живой, невредимый, самый надежный в мире.

– Печку хоть растопи, – алхимик натянул верхнее одеяло до самого носа.

Возле покрытой копотью печи стояла небольшая дровяная кладка. Мара вогнала себе несколько острых заноз от березовых чурок, но из-за оледеневших трясущихся рук не чувствовала боли. Несколько спичек ушло на то, чтобы развести огонь, пока Мара не заметила возле кладки распахнутую книжку с выдранными страницами.

Затрещали дрова, и появилось горячее пламя. Мара отогрела ладони, прислонила теплые руки к холодным щекам. Лучше ей не стало, да и дело было вовсе не в холоде. Скользкий ужас притих в ее груди, ожидая лучшего момента, чтобы вырваться, завизжать, охватить ее огромными длинными ручищами.

Она не заметила, как снова села у Дауда. Аккуратно развернула его плечи и голову, уложив на спину. Он шумно перевалился, его тело хлюпнуло, но черная ладонь так и осталась держать мертвой хваткой шею. Теперь глаза стража уставились в потолок, но оставались все такими же немыми. Мара положила его голову себе на колени и бессильно провела мягкими пальцами по лбу. Холодная, твердая кожа.

– Помер, – хмыкнул алхимик, кося глаза на пол. – А разговоров-то было. Хваленый стражник. Вон, как раскромсал собственный сородич. Хотя какой тут сородич? То был настоящий нефилим, первозданный, такой, каким ему должно быть. А этот – очеловеченная игрушка для княжеской особы. Нефилимам ни говорить, ни выглядеть по-человечьи не пристало. Они убивать должны, этому речь и облик не помогают…

Его речь прервал кашель. Мара всхлипнула, две слезинки скатились по ее щекам и ударились о лоб Дауда. Даже на плачь своей подопечной страж не откликнулся.

– Не реви, – прокашлялся алхимик. – Подай мне лучше… на столе, там… кашицу пару дней назад варил. Еще должна быть нормальная.

Но старик быстро понял, что на столе не было ничего, кроме разлитых жидкостей, разбитых колб, земли из разрушенных цветочных горшков. То, что когда-то было его пищей, теперь разбрызгано по полу, а там, где затвердела черная масса – тело бывшего нефилима.

– Ай, – он бы махнул рукой, но они лежали под тяжелым слоем одеял. – Все равно скоро помирать. Может, до ночи дотяну. Ноги накануне отказали, какая ж тут жизнь. Может, не случись такого интересного события, я бы помер и в эту ночь. Но под конец жизни любопытно посмотреть на что-то, чего я еще не видел. О как.

После полудня от жажды начало вязнуть во рту. Ноги уже затекли, но Мара продолжала неподвижно сидеть, держа голову стража на коленях. Время от времени ей казалось, что он оживал, моргал или слегка двигал пальцами, но все это – лишь странное и страшное наваждение, которое развеивалась в ту же секунду.

По винтовой лестнице кто-то поднимался, и Мара прекрасно узнала звон металлического шага. Ее дыхание перехватило, а тот ужас, что затаился в груди, начал медленно подниматься из груди по горлу. Его липкие пальцы заставляли все внутри леденеть, а сердце то бешено колотилось, то замирало. В дверь постучали: громко, решительно. Затем дернули за ручку. Засов заерзал в пазе, но не поддался. Мара сделала то же, что делал Дауд: зажала свои уши крепко, как только могла, но даже так она слышала, ощущала, как за дверью дышит он.

– Откройте, стража, – раздался мужской бас, а затем все затихло. Старик алхимик, набрав в грудь воздух, шумно раскашлялся. За дверную ручку дернули снова, на этот раз сильнее.

Обезумевшими от ужаса мокрыми глазами Мара посмотрела на алхимика, а тот едко ухмыльнулся. Она изо всех сил закачала головой: нет, не выдавай меня, не выдавай! Прокашлявшись, старик вынул из-под одеяла руку и вытер влажные от мокроты губы.

– Да если б я мог открыть, открыл бы. А так у меня ноги отнялись уже два дня как.

– Ты там один? – мужской голос звучал строго. Мара сделала глубокий вдох и изо всех сил зажмурила глаза.

Легче не стало. Красные ковры, стены, потолок, красные мечи и доспехи мелькали перед глазами. Звон стали, крик, визг, грохот в ее голове звучали нестерпимо громко. Она поджала губы, закусила их зубами до крови, а руками сильнее зажала уши.

– А с кем мне, по-твоему, тут быть? Я заперт второй день. Выломали бы дверь да прислали лекаря.

Звон доспехов за дверью. Перешептывание. И звонкие шаги, спускающиеся по лестнице. Даже сквозь закрытые уши все эти звуки казались оглушительно громкими. Мара выдохнула, разжала покрасневшие окровавленные губы и вытерла их пальцем. Как ни странно, от вида собственной крови ей не стало плохо.

– Спасибо, что не выдали, – пробормотала она таким тихим шепотом, что старик был не в состоянии ее услышать. Но громче говорить она побоялась, хотя прекрасно слышала удаляющиеся шаги стражи.

– Чего это они хотят? – прокряхтел алхимик, заерзав в кровати. – Стражи что ли боишься?

– Я не знаю, – голос предательски дрожал, а тело заливало жаром. – Они пришли ночью. Нефилим и эти… ворвались и хотели меня убить. Преследовали. Истыкали Дауда мечами.

В конце концов, она расплакалась, стыдливо закрыв лицо руками, но слезы прошли так же быстро, как начались. Все события ночи вытеснялись из головы солнечным светом, который яростно бил в окно и заливал маленькую комнатушку.

– А княгиня где? – поинтересовался старик.

– Не знаю. Мы были вдвоем: я и Дауд, – больше никто не пришел на помощь.

– Вот оно как. Надо ж. Ну, ежели княгиня убита, то это заговор…

– Нет, не убита, не убита! – Мара выкрикнула эти слова, но тут же в страхе заткнула рот ладонью. Алхимик словно не слышал ее крика, а продолжил:

– А ежели жива, то напали, получается, только на тебя. Ха-ха, вот оно как, выходит! Женушка моя права!

– Что выходит? – бессильно сквозь ладонь пробормотала Мара. – Зачем все это было? Галая мертва. Она никому зла не желала, никому!

– Ты же особенная девочка, да? – алхимик словно попытался встать с кровати, но его тощее иссушенное тело намертво к ней приковано. – Ты же можешь выращивать, творить жизнь? Как Всежива, м?

– Я не могу воскрешать, – ответила Мара, уставившись на каменное лицо стража. – И заживлять раны не могу.

– Ты можешь вырастить пищу. А из дерева люди срубят себе кров. Это и есть сотворение жизни, ты ее поддерживаешь, как поддерживали твои прабабки. Если бы не ваш род, крепости бы пришел конец. Пустыня охватила бы все сущее, уничтожила бы остатки жизни. Людям не спастись в этой неприветливой среде. Ты – балансир.

– К чему тогда охотиться на меня? – Мара помотала головой. Голос алхимика срывался на хрип, был влажным и булькающим.

– Вместе с жизнью ты продлеваешь страдания. Не будет тебя – не будет жизни. Не будет жизни – не будет страданий.

Отчего-то Мара ухмыльнулась, но сама испугалась этому. Снова поджав губы, будто пытаясь спрятаться от самой себя, она ощутила на языке вкус крови. Прокушенные губы все еще кровоточили, даже одна неровная капля стекла по подбородку, но уже засохла бурой нитью.

– Не обязательно умирать, чтобы прекратить страдания, – задумчиво протянула Мара, вытерев кровь указательным пальцем. – Вот, к примеру, у меня есть Марк. Его избили до полусмерти, но мама и наш лекарь его выходили. Скоро он начнет новую жизнь.

– А хотел ли он жить, когда мучился в агонии?

– Он приполз к моему окну. Значит, хотел.

Влажным от крови пальцем она коснулась темных губ Дауда. Замерев, и она, и алхимик устремили взгляды на его лицо, неподвижное и безразличное. Они ждали чего-то, сами не зная, чего именно, но это случилось: губы Дауда шевельнулись, он слизал каплю крови, не оставив от нее и следа. Мара, обхватив его голову ладонями, склонилась над его лицом так низко, как только могла, почти коснувшись своим лбом его лба.

– Ты жив? Дауд? Ты жив? Я видела, ты жив! Пожалуйста, скажи что-нибудь, скажи!

– Твой дружок умер, – пожал плечами алхимик. – Тут уж ничего не попишешь.

– Он не умер, – Мара перешла на хриплый крик. – Он только что съел мою кровь, ты сам это видел! Он жив!

– Я видел, – спокойно кивнул старик. – Все, что осталось живое от твоего друга – это звериная часть. Зверь очень голоден.

Мара засунула указательный палец себе в рот и надкусила его. Она совсем не почувствовала боли, только разливающуюся теплую кровь. Окровавленный палец она поднесла к губам Дауда, начав капать в полуоткрытый рот. Но кровь быстро сворачивалась, густые темные капли становились все мельче, а Дауд так и не приходил в себя. Алхимик мерзко смеялся, заливаясь то хохотом, то кашлем, и этот смех тяжелым раздражением оседал у Мары в горле. В конце концов, она метнула на него озлобленный взгляд и закричала:

– Да что смешного?!

Это только сильнее раззадорило старика. Сквозь смех и выступающие слезы Мара с трудом различила его слова:

– Ты хочешь напоить его капелькой крови? Эту… эту махину? – от смеха он даже начал покачиваться из стороны в сторону, рискуя упасть с кровати. – Ему нужно мясо, мясо! Человечина!

Мара аккуратно переложила голову Дауда на пол и заметалась по комнате. Смех, сталь, красный грохот снова звучали в ее голове. Она закрывала уши и молила алхимика замолчать, но он хохотал и хохотал, а его голова на тонкой шее болталась из стороны в сторону, как маятник на нитке. Не в силах терпеть нарастающий гул, Мара схватила с пола осколок глиняного цветочного горшка, на котором еще остались комья земли. Размахнувшись и закричав, она кинула этот осколок в старика, и он попал ему в лысую маленькую голову. Старик, вытаращив обезумевшие глаза, стал медленно наклоняться вбок, пока вовсе не вывалился из кровати. Его голое морщинистое тело распласталось по полу прямо около двери.

Наступила тишина. С ней пришла ночь.

Ночью засов двери отодвинулся сам, скрипнув в металлических пазах. Мара, укутавшись в одеяло, сидела на прежнем месте, держа голову Дауда у себя на коленях. В комнату, грузно ступая толстыми ногами, ввалилась Галая. Ее огромное тело неестественно переваливалось с бока на бок, руки безжизненно висели по бокам, а голова едва держалась на рыхлой шее. Дверь за Галаей закрылась с громким стуком, обдав Мару порывом ветра.

– Вот ты где, негодница, – задорно сказал нянин рот. – Пора спать, а ты сидишь тут.

Мара попятилась назад, а тело Галаи тяжело шагало на нее. Одеяло сползло с плеч, Мара уперлась спиной в стол, поднялась на ноги и забралась на его поверхность. Дальше –только окно. Галая тянула к ней огромные мягкие руки, от которых уже не исходило привычного тепла.

– В кровать. Пошли, – говорил ее рот, не переставая, – пошли, пошли, в кровать, в кровать, в красную кровать, красную кровь, в кровь, в кровать…

Мара встала на столе и распахнула окно. За ним гудела такая темнота, что не видно, где кончается башня и начинается земля. Тьма густым облаком окутывала все вокруг и стала проникать в комнату. Печь почти потухла, слабое пламя едва освещало тучную фигуру Галаи.

– Ну куда же ты? – спросил ее рот. Тут ее голова, едва болтающаяся на шее, рухнула сначала на плечо, а потом упала на стол. Тело Галаи накренилось, из среза на шее начала хлестать горячая кровь, попадающая на лицо и платье Мары. Не в силах выдавить и звука от сковывающего тело ужаса, Мара соскочила со стола, как раз вовремя, ведь тело няни рухнуло на него. Стол слегка затрещал под навалившимся весом, а голова скатилась на пол и оказалась прямо под ногами Мары, слегка коснувшись ее ступней.

– Что ты наделала, Марена, м? – осуждающе спросила голова, тараща черные глаза на молодую княжну. – Что ты сделала со мной? Я же говорила тебе идти спать!

У кровати захрипел алхимик. Он перевернулся на спину, едва найдя в себе силы оттолкнуться от пола тоненькими руками. Его тело покрыто коричневыми старческими пятнами, а голова казалось очень большой и увесистой для такой тоненькой шеи.

– Это все из-за гнусной девчонки, – закивал он своей дрожащей головой, – и дружок твой умер из-за тебя. Ты же знаешь, что ему нужно мясо?

– Человеческое мясо, – повторила Галая. – Виктор принес ему на подносе человечину.

– Ты знала? – ухмылку алхимика отчетливо видно даже в кромешной темноте.

– Я не знала, – Мара попыталась заткнуть уши руками, но руки ее не слушались, будто ослабли и онемели.

– Врешь, знала, – строго ответила голова няни. – Знала, но не верила. Это была не говядина…

– …это была не баранина, – вторило тело старика.

– … это была не свинина… – продолжила Галая.

– Это была человечина! – хором крикнули они.

Крик застыл в ушах. Голова няни подкатилась к ногам Мары так близко, что смогла вцепиться зубами в ее лодыжку. Мара подскочила, глубоко задышала и распахнула глаза.

Трещала печка, блики пламени плясали на стенах. Она сидела на том же месте, держа голову стража на коленях. Ногу свела ужасная судорога, словно иглой пронзающая мышцы. Выпрямив колени, Мара попыталась отдышаться, отогнать ужас обратно в самое черное нутро, где он сидел до этого времени. Она разглядывала комнату, освещаемую этими огненными бликами: черная куча у стола, разбитая посуда, запертая на засов дверь и тело алхимика у подножия кровати. Она укрылась его одеялом, но оно уже давно сползло с плеч.

Сон ли это был? И был ли он правдив?

Мара встала, ноги ее дрожали, как у новорожденного олененка. Подойдя к алхимику, она самым кончиком ступни развернула его голову к себе. Глаза старика закрыты, морщинистая кожа нелепо обвисала на его лице. На лбу виднелась застывшая черная рана, а рядом валялся осколок горшка. Он почти голый, в одном исподнем; костлявое тело, обтянутое пятнистой рыхлой кожей, тонкие руки и тонкие ноги с отросшими желтыми ногтями и седыми волосами на пальцах. Мара взяла его за холодную мягкую руку и потянула на себя. Тело оказалось очень легким и податливым, словно кости старика ничего не весили. Оно с шорохом ползло за Марой, растекаясь, как улитка. Переступив через голову Дауда, Мара затащила тело старика прямо на его лицо и бросила так. Все должно было получиться.

Наконец ей не пришлось сидеть у головы стража. Она, укутавшись в одеяло, прошла по комнате, оглядывая все вокруг. Засыпать не хотелось: не хотелось снова видеть Галаю и уж тем более разговаривать со стариком. Мара осмотрела черную кучу у стола, коснулась ее сначала ногой, а потом положила на нее руку. Это камень. Холодный, но не ледяной, как металл, слегка шершавый.

– Гарх-азош, – прошептала Мара, словно воображая себя Даудом, уничтожающим врага с помощью зловещих слов. Ничего не произошло. Мара села на стол и взглянула в окно: та же чернота окутывала пространство, что и в жутком сне.

Наконец тело старика встрепенулось. Оно дернулось, и Мара вздрогнула, устремив немигающий взгляд на него. Оно дернулось снова и снова, пока не начало методично шевелиться. Но шевелился не сам алхимик – нечто шевелило его. Неужели сработало?

Подбежав к Дауду, Мара склонилась к его лицу, пристально щуря глаза, стараясь разглядеть хоть что-то в свете угасающей печи. Да, это сработало. Челюсти Дауда шевелились, как механизм, методично вгрызаясь в старческую плоть. Мара заликовала и даже улыбнулась, взволнованно заходила по комнате, но силы быстро покидали ее. Усевшись обратно на стол, Мара завороженно наблюдала за трепыханиями туловища, которое теперь стало кормом для ее стража. Она смотрела и слушала, как сухие звуки постепенно становились мокрыми и хлюпающими, а затем – хрустящими. Челюсть работала сама по себе, Дауд не шевелился, значит, алхимик прав: кроме зверя, в Дауде не осталось ничего, и зверь хотел есть.

В этом ликовании и ужасающем восторге Мара пробыла до утра. Под утро в дверь стали стучать, но она не слышала никаких звуков. В голове пульсировала кровь, и под каждый стук сердца челюсть Дауда совершала движение. Тук-тук, тук-тук… Очнулась Мара, только когда засов был выломан, а на пороге оказалась мама.

– Мама! – девочка завизжала от восторга, сбросила с плеч пыльное одеяло и бросилась навстречу княгине. Мама, распахнув объятия, подхватила дочь и крепко прижала к своей груди.

– Вот ты где пряталась… умница, умница, все правильно сделала…

– Где вы были так долго?! – радость встречи тут же сменилась княжьим гневом. Мара отпрянула от матери, с трудом удержавшись на ногах. – Где вы были?! Почему вы не пришли?

– Казнили оставшуюся стражу, – мама, склонившись к дочери, начала поспешно вытирать ее лицо от слез. Теперь Мара заметила, что за спиной княгини стоят стражники. Среди них учитель Арай, что любопытно выглядывал из-за ее спины, Виктор без привычной кипы бумажек, и даже Марк, который, широко улыбаясь, стоял за спинами незнакомых мужчин. – Теперь ты в безопасности. Дворец очищен. Пойдем, тебе нужно умыться, поесть, отогреться. Тебя осмотрит Хьяль.

Мара выскочила из рук матери. Теперь-то взгляд княгини упал на изувеченное тело Дауда, на чьей голове лежало хлюпающее и дергающееся туловище старика, уже существенно поеденного. Княгиня сделала несколько шагов внутрь комнаты. Ее взгляд остекленел, но лишь на миг: она быстро пришла в себя и, выдавив теплую улыбку, снова протянула руки Маре.

– Я не пойду без него, – твердо сказала Мара, кивнув на Дауда. – Он скоро будет в порядке. И с ними. Стража – это они хотели меня убить! Они!

– Да смилуется над нами Всежива, – выдохнул учитель Арай, наклонившись над телами алхимика и Дауда.

– Он что, жрет его? – сказал кто-то из присутствующих стражников. Все они одеты в богатые, не характерные для обычной стражи доспехи.

– Дочь, нужно уйти отсюда, – уже более твердо произнесла княгиня. – Я знаю, ты пережила страшное. Все кончилось. Пойдем. Эти люди из гарнизона, они на нашей стороне, они нам помогли…

Мать попыталась дотронуться до плеча дочери, но Мара вновь отскочила и почти ударила ее по рукам. Ошарашенная княгиня отпрянула в сторону, едва не наступив на тело Дауда.

– Я не только пережила это, – зашипела Мара, съежившись, как зверек. – Я сделала! И с вами сделаю! Сделаю!

– Уведите ее в комнату, – приказ княгини звучал на редкость мягко.

Один из стражников двинулся к Маре. Она запрыгнула на стол и была готова распахнуть окно – все, только не покидать башню через дверь с неизвестными людьми. Но он схватил ее, крепко зажав руки, и поднял в воздух, как игрушку.

– Отпусти! Я никуда не пойду! Я убью всех! Я убью вас всех! Оставьте меня, оставьте! – ее понесли к выходу, а Мара беспомощно дергала ногами в воздухе, изо всех сил цепляясь взглядом за фигуру Дауда. – Я хочу быть с ним! Я не могу без него! Где вы все были, почему вы меня не защищали?! Вы не можете отбирать меня у него, не можете!

– А с ним что? – спросил Виктор, кивнув на Дауда.

– Оставьте, как есть, – ответила княгиня, направляясь к выходу. – Он сам разберется.

Мара снова охрипла, но продолжала выдавливать глухие слова. Дверь за ней закрылась, а она все еще брыкалась и сипела. Теперь перед собой Мара видела только ступеньки винтовой лестницы, которых такое бесчисленное множество, что начинала кружиться голова.

Красные ступеньки. Когда на них падал солнечный свет, они переставали быть красными, а становились обычными, серокаменными. Свет чередовался с тенью, окна мелькали где-то высоко. Ступени повсюду: на стенах, на потолке, по всему полу. Куда ни наступи, будет лестница.

Княгиня сама умыла свою дочь. Мара оглохла от хрипов и крика, тело ее устало сопротивляться. Она поддалась горячей воде, ее голова сама упала ей на грудь, а глаза стали смыкаться. Но спать нельзя, иначе снова красные доспехи и красные мечи, красный камзол Дауда, рассекающий красные коридоры. И его белое-белое, спокойное лицо без рваных щек, черных ладоней и без треугольных зубов.

Мара лежала не в собственной кровати, а на твердых ребристых ступеньках. Это комната Лады. Тепло, даже жарко растоплена печка. Хьяль, осматривающий ее с ног до головы и удивлённо разводящий руками.

– У нее ни царапинки. Только палец и губы расковыряны. Это, наверное, от испуга, нервное.

В рот ей совали ложки куриного бульона, залили все травяным горячим чаем, обжигающим горло. Мара не хотела ни есть, ни пить: все проливалось мимо рта, а мама, хмуря лоб, сосредоточенно вытирала ее подбородок и шею полотенцем. Все, что девочка могла выдавить изо рта – приглушенные просьбы побыть одной, которые не выполнялись. По комнате носились Виктор, Хьяль, Аглая, заглядывал учитель Арай, все жужжали, гремели, говорили, громыхали. Пока в окно бил солнечный свет, глаза Мары слипались, но она не позволяла себе уснуть, чтобы не отдаться во власть сидящего внутри ужаса. Он снова ожидал момента, когда сможет завладеть ее телом.

– Он использовал магию, – доносились до нее голоса. – Это не врожденная, явно обучили.

– Она полезна?

– Она разрушительна даже для носителя.

Снова кипяток в горле. Лестница на белом потолке, ведущая к хрустальным каплям люстры. Сквозь задернутые шторы уже не просачивался свет. Значит, наступила ночь?

Княгиня дремала в кресле. Ее лицо выглядело старше, чем обычно. Мара приподнялась в кровати на локтях и положила ладонь себе на грудь, пытаясь утихомирить пробудившийся ужас. Он застыл, прислушиваясь к тишине коридора.

Никто, кроме нее, не слышал этого. Кошачий шелест шагов. Сухие ступни, наступающие на мрамор пола. Мара села, свесив ноги с кровати, и вслушалась еще сильнее. Они приближались. Сердце ее бешено заколотилось. Она соскочила с кровати, игнорируя вопросы мамы о том, куда это она собралась. Она не слышала ничего, кроме нарастающего, мягкого, обволакивающего шороха, который становился все ближе и ближе, теплее и теплее. Он уже у двери. Мара дернула за ручку, распахнув перед собой освещенный гулкий коридор.

Дауд стоял на пороге. Абсолютно нагой, белый, без развороченной груди, без разодранных ног и рук. Его гладкое, идеальное лицо без единой царапины, без рваного рта, лишь с засохшей кровью вокруг бордовых губ и скул. Только левая рука осталась угольно черной, и на шее виднелся тонкий, туго заросший шрамик. Высокий, красивый, всесильный страж словно светился от бликов свечей. Мара протянула руку и коснулась его груди, боясь, что Дауд развеется, как сон, и она вновь очнется на проклятой кровати в кромешном, непроходимом одиночестве. Но его кожа гладкая, плотная и холодная, такая, какой и должна быть. Мара вытянула вверх руки, поднялась на носочки и подпрыгнула изо всех сил – Дауд подхватил ее. Поднял высоко, к своей огромной шее, которую Мара обхватила дрожащими руками. Он ничем не пах. Он был успокаивающе-прохладным, как топленое остуженное молоко. Настоящий и живой, как раньше.

Даже липкий ужас из нутра растворился в этой белой прохладе.