В комнате тускло горела лампада, заботливо оставленная Галаей. Шторы были раскрыты, поэтому даже при отсутствии света сюда проникало блеклое лунное сияние, время от времени скрываемое тяжелыми зимними облаками. Мара уткнулась лицом в подушку.

Она так и не погрузилась в глубокий сон из-за постоянно вертящихся в голове мыслей. Ее дрему прервало странное напряженное ощущение. Она развернулась к Дауду. Лунный свет был настолько ярким, что она видела стража очень отчётливо. Он стоял не лицом к двери, как обычно, а боком, замерев и вытянувшись, как натянутая струна. Его плечи слегка вогнуты вовнутрь, а руки немного разведены; тело напряженное и собранное пружиной, даже в этом полумраке видны сухие мышцы и выступающие на полуприкрытой воротником рубашки шее жилы. Лицо по-прежнему не выражало ничего, но казалось куда более сосредоточенным и внимательным, чем обычно.

– Ты чего? – Мара приподнялась на локтях, но Дауд медленным движением поднес палец к своим губам. Дрожь пробежала по ее телу: ей не показалось, происходило действительно что-то странное и страшное.

Дауд так и замер с пальцем у губ. Затем он почти бесшумно втянул в себя воздух через полуоткрытый рот, и зрачки в его немигающих глазах резко расширились, чего Мара не видела еще никогда. Она тоже замерла и затаила дыхание, пытаясь понять, что является источником того необъяснимого чувства опасности и страха, но найти его она не могла.

Яркий свет исчез. Мара бросила испуганный взгляд на окно, откуда он мирно струился, но на небе все еще висел бледнолицый образ луны. Тот свет источала вовсе не она.

С грохотом, разрывающим ночную тишину, дверь ее комнаты распахнулась. Комнату залило желтым огнем, тем самым, который до этого освещал напряженную фигуру Дауда. Мара вскрикнула и зажмурилась лишь на миг, но уже поздно. В покои молодой княжны ворвался отряд стражи, и в то же мгновение с треском разбилось ее окно. На подоконник запрыгнула с ловкостью белки высокая, тонкая белая фигура с длинными руками и безобразным лицом. Мара закричала уже во весь голос, а жуткое существо прыгнуло к ней на кровать.

В тот же миг Дауд одной рукой подхватил Мару и крепко прижал к своему телу, как выуженного из пруда котенка. Другой рукой он держал копье, которым отбивался от звенящих мечей стражников. Мара не могла отвести взгляда от существа на ее кровати. Ей казалось, что оно движется медленно, тягуче, словно находясь под водой. На самом же деле все происходило в считаные секунды: вот Дауд протыкает одного стражника в грудь, с треском минуя броню; пронзает голову второго, не защищенного шлемом; перерубает запястье третьего, и кровь уже хлюпает под его ногами. Меч, вонзенный до середины лезвия, торчит из плеча Дауда, почти задевая шею, но он не замечает его: делает разворот, вылетает в коридор из комнаты. Яркий свет бьет по глазам – как раз вовремя, ведь существо на кровати безмолвно бросается когтистыми лапами к Маре. Она кричит не переставая, невольно брыкается ногами, но Дауд непреклонно держит ее. Коридоры заполнены блестящими кирасами и звонкими лезвиями. Из соседней комнаты вырывается Галая.

– Что это вы себе позволяете? – кричит старуха, размахивая руками. – Разошлись, ну! Разошлись!

Большими ладонями Галая пытается растолкать стражу. Сколько их тут? Маре казалось бесчисленное множество, но на деле их всего восемь и та тварь, что уже выскочила из комнаты и молчаливо ринулась к Маре. Дауд бросил на нее короткий взгляд, увернулся от лезвия, свистящего прямо у его шеи, пронзил копьем стража, загораживающего проход по коридору, и метнулся туда. Существо, издав неестественно тонкий писк, будто выдра, рвануло за ним.

– Куда! Ишь ты, урод какой! – обезумев от происходящего, Галая бесстрашно встала в коридоре между убегающим Даудом и этой тварью, выигрывая им драгоценные секунды побега.

Мара хорошо видела большое, рыхлое тело няни и возвышающееся над ней белое существо. Оно ростом с Дауда, очень худое и мускулистое, лишенное всяких волос, носа, ушей и губ, а вместо рта гигантская разинутая пасть, усеянная треугольными зубами. Руки напоминали костлявые тонкие плети, а когти на них длинные и тонкие, как швейные иглы. Оно подняло руку на Галаю и опустило ее так быстро, что воздух разрезался со свистом. Голова Галаи скатилась с плеч и глухо упала об пол. Так же глухо и бессмысленно свалилось ее тело в другую сторону.

Дауд повернул. Мара кричала, брыкалась, слыша только звон в собственных ушах. Ее бросало в такой нестерпимый жар, что хотелось окунуться в ледяную прорубь. Ноги и руки ныли, горло болело, трещала голова, а глаза застилала кровавая пелена – та, которая лилась из няниной шеи, та, которая кровавым озером разлилась на полу, та, которая грязным пятном осталась на пухлой и теплой щеке Галаи. За ними гналась стража в красных доспехах, мимо мелькали красные гобелены, а звук бегущих ног заглушал красный ковер. И когда погоня скрылась из вида, когда коридоры стали пусты, когда кроме звука шагов не было слышно ничего, Мара осознала, что ее искривлённый в крике рот уже давно не издает звуков.

Дауд открыл одну из дверей – это оказалось кладовое помещение с маленьким окошком под самым потолком. Он хотел отпустить Мару, но ее не держали ноги, поэтому он посадил девочку на сундук, протерев ладонью поверхность от слоя пыли. Княжна упала на крышку ящика, как тряпичная кукла, подняла тяжелые веки на стража, но в темноте совершенно не различала черт его лица. Ее охватило чувство недолговечного покоя, словно все ее тело, все ее сознание готово исчезнуть, испариться, навсегда заснуть.

– Мне нужно отбиться от людей, – произнес Дауд. – Сидите в этом углу. Я буду в проходе, вот здесь.

Он указал рукой на запертую дверь. Мара хотела кивнуть, но шея ее не слушалась, как и руки с ногами. Ее непрерывно и неконтролируемо трясло. Стук сердца такой громкий, что пульсировали вся грудная клетка, живот и голова. Дауд выпрямился, посчитав, что Мара поняла его слова, но теперь она увидела его во весь рост. Тело, усеянное мечами, как подушечка для иголок. Один меч врезан ему в плечо, подобно мясницкому ножу в туше. Второй наполовину торчал из его грудной клетки, третий – в боку, четвертый пересекал позвоночник. Сердце Мары заметалось, пытаясь вылететь из груди, ее непослушные руки, как веревки, начали носиться из стороны в сторону. Она беспричинно щупала свое лицо, волосы, шею, плечи, платье. Она хотела вскочить, но ноги ее подкосились, Дауд вовремя ее подхватил. Мечи, мечи. Кругом были лезвия, острые, красные, как кровь Галаи, красные, как ее голова, красные, как ее тело, громкие, как крик Мары, кричащие, громахающие.

– Тихо.

Руки Дауда крепко зажали уши Мары. Снова наступила тишина, в которой лишь сумасшедший бег сердца – тук, тук, тук, тук. Перед горячими мокрыми глазами, которые так и застилала красная бахрома, вновь появилось молочно-белое, холодное лицо Дауда. Теперь его черты хорошо видны, они не мешались с кровью. Он спокоен. Уверен. Тих.

– Дышите носом. Медленнее. Вот так. Постарайтесь. Смотрите мне в глаза, – его хватка слегка ослабла. Раздался тихий скрежет. Освободив одну руку, Дауд быстро вынул из плеча вонзенный меч. – Вам ничего не угрожает. Я клянусь, что с вашей головы не упадет ни волоска. Смотрите мне в глаза.

Он убрал вторую руку с ее уха. Снова скрежет. Дауд вынул меч из груди. Как и первый, он аккуратно, бесшумно положил его на пол, чтобы лезвие не зазвенело, коснувшись каменного пола.

– Вы в полном порядке. Вы не ранены. Вы просто напуганы. Вам нечего бояться, потому что я рядом. Смотрите мне в глаза.

Он вытащил меч из бока. На этот раз раздался не скрежет, а мокрый хруст. Мара глубоко вздохнула и медленно выдохнула, не сводя взгляда с глаз Дауда.

– Как вас зовут?

– Мара.

– Сколько вам лет?

– Четырнадцать.

– Закройте глаза. Не открывайте.

Она послушалась.

– Вытяните руки.

Она протянула вперед ладони, которые тут же натолкнулись на холодный металл. Ловкие девичьи пальцы обхватили его – рукоять меча, ледяную и сухую, что даже слегка покалывала кожу. Вторая половина меча, его лезвие, упиралось в тело Дауда.

– Держите крепко. Очень крепко. И тяните на себя.

В пустом коридоре раздались тихие размеренные шаги множества ног.

– Не слушайте. Тяните.

Лязгали доспехи. Слышалась знакомая, но все же неясная речь. Это они? «Они, они, они!» – забилось сердце.

Мара потянула рукоять на себя, при этом послушно не открывая глаз. Дауд, сидя на коленях, слегка подался назад, и лезвие со звонким щелчком вышло из его тела. Хрустнули позвонки. Он тут же развернулся, забрал из рук Мары меч и отложил его в сторону, где лежали остальные три орудия.

– Спасибо, госпожа, – он произнес это шепотом. – Можете открыть глаза. Но послушайте, мне нужно обезопасить вас. Здесь только люди, они не представляют угрозы. Я открою дверь. Вы снова закроете глаза, закроете руками уши. Затем я подойду и возьму вас на руки. Вы не откроете глаза. Вы откроете их, только когда я скажу. Вы все поняли?

– Да.

– Когда вы закрываете глаза?

– Когда ты откроешь дверь. И уши.

– Верно. И уши. Когда вы откроете глаза?

– Когда ты скажешь.

– Верно. Вы молодец.

Она смотрела на его лицо, на его желтые глаза, ей становилось очень спокойно, будто прохладная дымка обволакивала тело и сознание. Белый образ вытеснял все остальное – он сильнее, важнее, он всеобъемлющ и вездесущ. И когда Дауд встал и подошел к двери, она завороженно следила за его плавными движениями, за его мягкими кошачьими шагами. Лишь когда он коснулся ручки двери, когда гул голосов и шаги стали необычайно громкими, она закрыла глаза, заткнула ладонями уши, сжалась в напряженный комок и замерла. Перед глазами пронеслась красная вспышка-стрела, вместе с ней вернулся нескончаемый звон.

Галая обезглавлена. Мама. Где мама? Она осталась у Марка? Почему стража нападает? Они ведь должны ее защищать. Галая мертва. Что это за тварь? Откуда в ней столько силы, столько злобы? Галая мертва. Тварь, тварь, красная, кровожадная, грохочущая, рычащая… Что им всем от нее нужно?

Нет. Тварь не была ни красной, ни рычащей. Она была молчалива, бела, стройна. У нее изящные мягкие движения, сильное тело, желтые глаза. У нее нет волос, она гладкая, как металл, как камень, как человеческое тело. Широкие плечи. Длинные руки. Огромный рост. Белый цвет. То, что должно пугать, лишь вызывало у Мары любопытство. Тварь так похожа на Дауда, если очистить его от ненужной ему шелухи: носа, ушей, век, губ, одежды, – от всего человечьего.

– Открывайте глаза.

– Девчонка-то без сознания.

Второй голос – хриплый, скрипучий, старый. Мара встрепенулась, обнаружив, что сидит на полу в башне алхимика. Неясно, стоит ли такой холод в самой комнате, или это ее взял озноб. Как застигнутый врасплох дикий зверь, Мара вскочила на ноги, но тут же чуть не повалилась обратно на пол, если бы ее не придержал Дауд. Кругом горели лампады, их свет мерцал на стенах, шкафах с книгами и приборами, на жутком искаженном лице старика, на умиротворенном облике Дауда.

– Где моя мама? – Мара хотела заплакать, но из глаз не пролилось ни слезинки, а голос ее охрип. – Уже все закончилось?

– Госпожа, – Дауд сидел рядом с ней на корточках. Он мягко положил руку ей на плечо, и рука оказалась очень легкой и теплой от алой крови, оставшейся у него на пальцах. – Стражи больше нет. Остался только нефилим.

– Ты привел сюда нефилима? – старик алхимик даже приподнялся в кровати, но это далось ему тяжело. Теперь Мара поняла, что это не блики света делают его страшное лицо таким жутким; алхимик болел, и болезнь оставила отпечаток на его дряблой коже. – Хоть перед смертью посмотрю на сие чудо во плоти.

Старик хрипло рассмеялся, но смех тут же перешел в кашель.

– Та тварь – нефилим… – задумчиво протянула Мара. Когда перед глазами вновь явилась сцена обезглавливания, она зажмурилась. – Но ты ведь тоже нефилим? Вы не похожи…или похожи?

Старик продолжал не то смеяться, не то заливаться кашлем. Дауд замер, уставившись в глаза Маре.

– Да. Нефилим. Но я сделан для вас. Чтобы не пугать. Чтобы быть похожим на вас.

Стук-стук-стук. Крыша башни стала издавать звуки, похожие на человеческие шаги. За окном вниз слетел кусок черепицы, что заставило Мару вздрогнуть и сжаться в комок.

– Не очень-то он прячется, – с усмешкой произнес алхимик. – Я был лучшего мнения о нефилимах. Столько басен ходит, столько слухов о их бесшумном шаге…

– Ему незачем прятаться. Он знает, что я его чую.

Прежде, чем встать, Дауд мягко взял Мару за плечи. Она сидела в углу между дверью и стеной, прикрываемая небольшим столиком с засохшими растениями.

– Вы в безопасности. И, пожалуйста, закройте глаза.

Дауд встал и вынул из-за пояса раздвижное копье. Рукоять и наконечник не просто окровавлены – на пол упали черные вязкие сгустки крови, смешанной с кусками мяса. Страж остановился напротив окна и мелкое постукивание, лишь отдаленно напоминающее шаги, затихло. Мара поняла: вовсе это были не шаги, а предупреждение или даже вызов. И Дауд готов его принять.

– Нефилим, – Дауд произнес это словно не языком, и звук образовался не во рту, а где-то глубоко в его глотке. Щелканье, рычание и вой составляли его речь. Мара ощутила, как по ее спине пробежали скользкие мурашки. – Арек азош.

Алхимик вновь привстал в постели и сощурил глаза. Мара ожидала, что единственное окно в его башне разобьется и в комнату влетит это жуткое существо. Она ждала, что оно бросится к ней, и что Дауд ловко перерубит его тонкую, жилистую спину. Но за окном мелькнули его руки. Тонкие когти аккуратно вошли в оконную раму, и створки со скрипом открылись. На столик около окна, заваленный колбами, банками и горшками с сухими растениями, опустились длинные руки. За руками в оконном проеме показалась гладкая голова с большими желтыми глазами, лишенными век. И только потом, ссутулившись и неестественно изогнувшись, показалось остальное тело нефилима. Он изящен и аккуратен, не опрокинул и даже не шелохнул ни одного предмета на рабочем столе алхимика. Мара наблюдала за существом, забывая дышать. Нефилим тихо спрыгнул со столика и встал на ноги, с хрустом расправив плечи. Он намного выше, худее и жилистее Дауда. Тело лишено всяких половых признаков, грудь представляла собой толстую белую хитиновую пластину с вытянутым, как у птиц, килем, а лицо ровное, гладкое, без складок, шрамов и морщин. В нем ничего лишнего.

– Он ведь прекрасен, а? – произнес алхимик, лишь краем глаза покосившись на Мару. – Совершенное существо.

Совершенное существо не сводило глаз с Дауда. Его пасть, тянущаяся от места, где должно быть ухо, слегка приоткрылось и раздался щелкающий гортанный звук, мягкий, обволакивающий, столь напоминающий голос Дауда:

– Арек азош.

Они схлестнулись так молниеносно, что нельзя понять, кто первый сделал шаг и нанес удар. Нефилим хлестал Дауда когтями по груди, разрывая рубашку, кожу и белое мясо. За секунды тело Дауда стало разодрано до ребер, на которых оставались вмятины от когтей. Нефилим рвал его и пытался кусать зубами, но не мог дотянуться до шеи: Дауд крепко держал его за горло и медленно сдавливал пальцы. Нефилим вырвался, как рыба, отскочил обратно на столик, но на этот раз на пол посыпалось все, что стояло на нем. В стремительном прыжке он распахнул пасть в готовности снести Дауду голову, но страж насадил грудь противника на копье. Нефилима это не остановило: обхватив копье руками, он стал подтягивать свое тело к лицу Дауда. Дауд развернул копье наконечником в пол, с размаха вонзил его в деревянные доски, пригвоздив нефилима. Он начал рвать его ноги, и с ошметками одежды смешалась белая плоть стража. Его правая нога, словно ослабнув, подкосилась, и Дауд схватил нефилима за лицо, мощной ладонью сжав его челюсть, а разодранными ногами придавил руку врага к полу. Свободной рукой нефилим полоснул Дауда по шее, тот отклонился, но противник оставил на ней глубокий, идеально ровный срез.

Нефилим замахнулся вновь. Его руки слишком длинные и слишком ловкие, чтобы просто отклониться от удара. Рот Дауда распахнулся, щеки разорвались, и на его лице вместо губ появилась точно такая же пасть, как у нефилима. Во рту, растянутом от уха до уха, находился ряд треугольных острых зубов, которыми Дауд схватил руку нефилима, крепко сжал и перекусил кость. Раздался звонкий хруст. Рука врага беспомощно повисла на толстой коже, на которой остались лишь следы зубов.

– Гарх-азош, – раздалось гортанное шипение Дауда, – гарх-азош.

Мара увидела, как руки Дауда чернеют. Эта чернота медленно ползла вверх, захватывая белую оголенную плоть, делая ее будто обугленной. Чернота забралась на грудь и осторожно поползла к шее, остановившись на той самой ране. И эта же самая чернота охватывала нефилима, пригвожденного к полу. Он начал метаться, вырываться из рук Дауда, но страж непреклонен: он шептал, шептал и шептал жуткие слова, вырывающиеся из самого его нутра. Все тело нефилима превратилось в черную, живую, трепещущую плоть, которая стала бурлить, разъедаться и шипеть.

– Гарх-азош, – завороженно, одними губами повторил алхимик.

Пасть нефилима распахнулась – Дауд уже не сдерживал ее. Существо начало изо всех сил глотать воздух, его грудь вздымалась и опускалась, но оно не издавало ни звука. Плоть постепенно угасала под слоем бурлящей черной жидкости, так и проливающейся из рук Дауда. Она вздымалась, кипела и разъедала кожу, плоть и кости нефилима до тех пор, пока от него не осталось ничего. Черная субстанция, которая некогда была прекрасным изящным существом, постепенно прекращала шевелиться, пока вовсе не затвердела и не затихла.

Дауд попытался подняться с колен, но разодранная до кости нога не сразу позволила ему это сделать. Он встал, покачиваясь и хромая, сделал несколько шагов в центр комнаты. Белая плоть вперемешку с разодранной одеждой болталась на его теле, обнажая ребра, позвоночник и кости рук. Почерневшая в уголь грудь словно окаменела, застыла, как расплавленное и остуженное железо. Прозрачная влага стекала с тела и разодранных ошметков щек, под которыми поблескивали белоснежные острые зубы. Ослабшей черной рукой Дауд дотронулся до раны на шее, откуда обильно вытекала сукровица. Он зажал ее ладонью, но жидкость продолжала вытекать даже сквозь обугленные пальцы. Голова его ужасающе-ненадежно болталась на позвонках. Остановившись напротив Мары, он посмотрел на нее глазами, впервые выражающими хоть что-то: печаль, сожаление и… скорбь?

– Госпожа, – тем же гортанным голосом, каким он говорил на незнакомом языке, произнес Дауд. – Я же просил закрыть глаза.

После чего Дауд с грохотом упал на бок, неестественно подвернув болтающуюся руку. Вторая его ладонь намертво сомкнулась на шее, зажимая сочащуюся рану.