Больше Марк не приходил в сад, сколько бы Мара его ни выжидала. Она прогуливалась с Даудом у ручья и на аллее у храма Всеживы, у высохших розовых кустов, около самой старой сосны и у иссушенного грушевого дерева. Тишина окружала ее со всех сторон: виноватый брат, опустевшие коридоры, холодная комната сестры, молчаливый Дауд и вдумчивая мать. От этой тишины Мара даже начала молиться, но просьбы о благополучии Лады скоро исчерпали себя. Поэтому перед алтарем Всеживы тоже наступило молчание, ведь у богини не спросить, как ее самочувствие и чем она занималась сегодня.

Кроме того, Мара вовсе перестала посещать учителя Арая. От безделья она растила молодые елки: они плавно расправляли иглы и укрепляли корни, высасывая влагу из медленно промерзающей земли. Время тянулось, пока за одним из завтраков, на котором подавали тоненьких перепелок, Сварг не появился в компании Бора и Вагора. Мара поежилась в кресле, но братья даже не бросили на нее ни единого взгляда, словно она невидимка. Они не посмотрели и на Дауда. Лишь сели по одну сторону стола и уставились в свои тарелки. Им налили рыбный суп, поставили отварную свеклу, натертую с чесноком, плеснули немного сладкого столового вина. Кажется, их присутствие – неожиданность только для Мары, потому что княгиня даже не поздоровалась с братьями.

– Мы бы хотели уехать сегодня. Заморозки наступают, дорога и без того уже скользкая, – нарушил молчание трапезы Сварг. – Оставаться на еще одну зиму не хотелось бы.

Прошлая зима и правда выдалась непростой.

– Зайдешь ко мне, я передам тебе все письма. Виктор как раз скрепляет оставшиеся печатями.

– Ехать будем быстро. Возможно, не удастся заехать в Низинную и в Руян.

– В Низинный можешь не заворачивать – эти варвары уже давно обнищали на своей траве. А в Руян нужно. Кажется, вся рыба с нашей реки уплыла к ним, нам надо наладить поставки.

– Ты надолго? – подала голос Мара, но братья все еще не взглянули на нее.

– Да, – кивнул Сварг. – Потом сразу на юг. Я буду писать, обещаю.

Не будет.

Спустя пару часов после обеда Мара вышла провожать брата. Несмотря на все, что произошло, на ее глазах все равно навернулись слезы. Она сдерживала их, пока шла навстречу распахнутым объятиям Сварга, но увидела ту самую еловую ветку в смоле, которую она лично посадила на булавку. Она приколота к куртке брата у самого сердца – он все-таки о ней не забыл. Глаза девочки разразились целым ливнем слез; захлебываясь, она вцепилась в шею Сварга и думала, что уже никогда не сможет разомкнуть руки. Он поднял ее над землей и крепко прижал к себе. От него пахло дымом, теплой едой, табаком и чем-то металлическим.

– Я буду писать тебе, обещаю, – прошептал он, вжимаясь лицом в волосы сестры, – я был плохим братом, и я исправлюсь.

Он поставил ее на землю и освободился из её объятий, но не выпустил из пальцев ее ладони. Отчего-то, глядя в его глаза, Мара верила в каждое его слово, будто вновь оказалась той маленькой сестрицей, слепо доверяющей брату.

– Я вернусь на фронт, обязательно найду Ладу и расскажу все тебе. Прощай, родная.

Он поцеловал ее руки – губы горячие и настолько сухие, что, кажется, могли поцарапать нежную девичью кожу. Затем Сварг обнял маму – поспешно, ведь княгиня не любила всех этих нежностей. В экипаже его уже ждали хмурые братья, которые лишь кивнули на прощание княгине. Дверь захлопнулась и экипаж, скользя колесами по грязи, уехал.

В комнате Мара уткнулась лицом в меховое одеяло, но слез уже не осталось. Зато накатила такая слабость, что девочка, даже не переодеваясь, уснула.

Сон недолгий. Сначала до ее сознания донесся слабый стук в окно, словно птица стучала в стекло острым клювом. Когда Мара приоткрыла глаза, она увидела, как Дауд стоит у окна и, опираясь руками о подоконник, смотрит куда-то вниз.

– Что такое?

– Там Марк.

– Марк?

Она спустила босые ноги на холодный пол и подошла к окну. В холодном свете садовых фонарей, действительно, стоял Марк. Его тело качалось на ногах, а лицо, обращенное вверх, было влажным и багровым. Мара сощурила глаза, пытаясь прогнать остатки сна, но в этот момент ноги мальчишки подкосились, и он упал.

– Он ранен, – подтвердил мысли Мары Дауд.

Она со всех ног бросилась к двери, и Дауду даже пришлось пробежаться, чтобы догнать ее. Мара неслась так быстро, что не замечала ни ледяного каменного пола, ни недоумевающего лица Галаи, мелькнувшего где-то в коридоре. Она крикнула что-то вслед (наверняка о том, чтобы девочка оделась теплее или хотя бы обулась), но этого Мара не услышала тоже. Она пронеслась по лестнице для прислуги, пропуская по две, а то и три ступеньки, выбежала на улицу и ринулась к своему окну. Тело Марка хорошо освещено фонариком, но если бы она не знала, что это он, то в темноте приняла бы его за кучу листьев.

Она бросилась перед ним на колени и обхватила лицо, освещенное тусклым фонарным светом. Ее ладони тут же испачкались кровью, пальцы судорожно задрожали, как и напряженные веки мальчика. Мара закричала, но сама зажала себе рот, чтобы не перебудить дворец.

– Бери его. Неси ко мне. Осторожно.

Дауду не приходилось повторять дважды. Он спустился на колени и аккуратно, даже нежно, подобно кошке, которая несёт котят в зубах, подхватил Марка. Марк безжизненно обвис, его руки болтались внизу, и, к своему ужасу, Мара увидела торчащую красную кость из его неестественно искривленного предплечья.

– Быстрее, быстрее…

Бормотала Мара, догоняя Дауда. Он бежал, семимильными шагами преодолевая расстояние, какое может преодолеть только лошадь за столь короткое время. Перед глазами неслись фонари, ветки, ступеньки, коридоры. Коридоры! Мара вцепилась в одежды служанки, которая мыла пол на одном из поворотов, изо всех сил дернув ее к своему лицу, с яростью и страхом прошептала: «Быстро лекаря». Служанка семенящими шагами направилась вдоль по коридору, но этого недостаточно.

– Быстрее! – крикнула ей вслед Мара, и она побежала, напуганная яростью молодой княжны.

– Боги, что ж это такое! – взвизгнула Галая, когда Дауд распахнул дверь в комнату Мары.

– Это Марк. Галая, принеси таз с водой, его надо оттереть от крови…

Только оказавшись в комнате, только увидев распластавшееся на постели тело Марка, только тогда Мара позволила себе поддаться панике. Она начала прерывисто дышать, опустилась вдоль стены, сев прямо на пол. Но слезы успели лишь подступить к горлу, когда Марк очнулся и начал захлебываться сухим воздухом. Его испуганный взгляд метался из стороны в сторону: юноша пытался понять, где он находится, и только узнав лицо Мары, нависающее над ним, немного пришел в себя.

– Это сделал Яков? Это он? – Мара хотела положить руки ему на лицо или на плечи, но взгляд то и дело цеплялся за изувеченную правую руку, за его кривые ноги, за разбитый нос, за кровавые зубы…

– Все знают, что Сварг уехал, – сквозь бульканье крови пробормотал Марк. – Зря они меня не убили, как же я буду работать с такой рукой…

– Нет, не говори так! Не зря! – вскрикнула Мара, но тут же понизила громкость голоса. – Хьяль уже бежит сюда, он тебе поможет…

– Чем мы будем жить с мамой? – голос Марка сорвался на рыдание, и слезы начали мешаться с кровью. Его рот исказился в ужасной гримасе. – Как же я… как же я…

– Тише, тише…

И вправду, служанка не подвела, и в комнату скоро вбежал Хьяль с темным чемоданом в руках. Мара схватила его за плечи, пачкая белую рубашку кровавыми пальцами.

– Это мой друг. Его побили. Помогите ему!

Лекарь, растерянно оглядываясь по сторонам, сел на краешек кровати и бегло осмотрел Марка. Галая уже принесла таз с водой и мокрые тряпки – от воды исходил теплый пар.

– Это правильно, протрите ему лицо. Я остановлю кровотечение, потом решим, что делать с переломом.

– Они у дома моей мамы. Они у моей мамы, – Марк пробормотал это, из последних сил повернув голову к Маре.

– Дауд? – Мара бросила озадаченный взгляд на стража, но мысли не вязались в слова, ее губы только бессильно задрожали.

– Командуйте.

Марк оказался прав: трое парней и правда стояли у его домика. Здесь ни забора, ни хлева, ни пристроенных сеней, – только небольшой дровяник с запасом отсыревших полений. Среди них можно разглядеть остатки заборчика, который, видимо, все-таки когда-то окольцовывал дом. В окнах уже не горел свет, кромешная темнота и глубокая ночь упали на деревню. Уставшие люди спали в своих домах, готовясь к новому тяжелому дню. Один из тройки держал в руках факел, поэтому Мара без труда различила лицо Якова.

– Что вы хотите сделать? – окликнула их Мара. – Оставьте его в покое, вы и так достаточно его избили!

– Так он дополз? Я же говорил, не добили, я слышал, как он дышит.

Парни начали переговариваться между собой, полностью игнорируя надвигающихся Мару и Дауда.

– Вы оглохли?! – она крикнула так громко, что вот-вот мог зажечься свет в одном из ближайших домиков. Она чувствовала себя бессильной – они игнорировали ее, как пустое место.

– Теперь эти пришли. А ты говорил не придут.

– Откуда я знал, что у девчонки есть смелость.

– С бледнолицым и цыпленок смелым будет.

Она подбежала к одному из них, тому, кто был без факела и с силой толкнула его в плечи. Он слегка покачнулся и рассмеялся, глядя на ее белое и озлобленное лицо.

– Не надо нам показывать зубы, мы не бьем девчонок, но можем сделать исключение.

– Зачем вы избили Марка? Что вы собираетесь сделать с его матерью?

Парни переглянулись и с их лиц мгновенно сошли улыбки.

– Матерью? Он и тебе наплел про свою несчастную матушку?

– Мать у него подхватила какую-то заразу и умерла по зиме. И треть деревни вместе с ней. Но у парня поехала крыша, он все еще думает, что она жива.

– А может, и правда видит дух?

– Чушь собачья.

– Как умерла? – Мара растерянно смотрела в глаза то одному парню, то второму.

– Марк один живет.

– Лучше бы ему и правда умереть, теперь будет как-то доживать.

– Тогда… тогда что вы тут делаете?

– Дом сжигаем. Ему уже не понадобится, а там может еще зараза какая осталась. Даже вещи выносить не будем.

Мара пристально вгляделась в лицо Якову. Ничего, кроме пустых глаз и бессмысленной улыбки, как и у остальных парней.

– Вы врете. Его мать жива.

Она бросилась к дверям дома. Яков захотел схватить ее за руку, но Дауд тут же одернул его, ударив по предплечью, и Яков коротко вскрикнул.

– Да нет там его матери! Там зараза какая-то, дом не проветривался с тех пор, как она умерла. Ее для похорон с руками отрывали, он, как бешеный, не хотел отдавать труп.

Мара снова кинулась в двери. На этот раз никто не смог ее остановить, потому как путь преградил Дауд. Скрипучая дверь слетела с одной петли и едва не оторвалась с куском стены. Внутри темно, пахло плесенью и чем-то тухлым. Печь давно не топили, на столе находилась грязная тарелка и ложка. Кровать в маленькой комнате пустовала, только деревянный, потемневший от сырости гребешок лежал на расправленных пыльных одеялах. В нем еще оставались длинные каштановые волосы. Больше в доме не было ничего. Мара вышла, не зная, как ей быть дальше и кому верить. Но одно оставалось неизменным – они хотели убить Марка.

– Что он вам сделал? Зачем вы его избили? – дрожащим голосом произнесла Мара. Комок в горле не давал нормально дышать. – Ему и так непросто, зачем?

– А зачем он растрепал об этом своему дружку?

– Он не хотел этого! – Мара крикнула и рванулась к парням, но Дауд мягко остановил ее, положив руку на плечо. – Он не хотел, это все придумал Сварг!

– Парень – нежилец. Марк едва сводит концы с концами, мы сделали бы ему одолжение, убив его.

– Ты и впрямь ничего не знаешь? Говорят, Марк убил своего отчима. Молотом. Вынес его труп за стену и бросил там на съедение упырям. А еще из-за него… из-за него упыри сожрали Зайца…

Мара не слушала их. Она уставилась на свои ступни и, кусая губы, принимала решение. Это непросто: деревня, которая готова проснуться в любой момент, трое молодых парней, ехидно рассуждающих о наказании ее друга. Они бы убили его, они хотели его убить. От этих мыслей под ребрами крепла ярость, и она начинала просачиваться через кожу и заполоняла огнем рот, нос и макушку. Марк лежал в ее постели, пачкал простыни своей кровью. А его изувеченная рука, которой он никогда не сможет держать молот?

– Что мне делать? – Мара подняла взгляд на Дауда. Его бледное лицо отчетливо видно даже в темноте, но глаза скрывались, как черные провалы на лице. – Ты бы мог… мог бы убить их?

Парни резко замолкли начали медленно пятиться назад, с опаской поглядывая на стража.

– Мог бы. Приказывайте.

– Ты не можешь так просто решать, кто будет жить, а кто нет, только из-за своего положения и из-за ручного… – Яков запнулся, боясь отвести глаза от Дауда. – Да кто это вообще?! Ты думаешь, что ты родилась при дворе и тебе все дозволено?

– А вам дозволено решать за Марка? – Мара вскипела и толкнула Якова в плечи, на удивление настолько сильно, что тому пришлось шагнуть назад, чтобы остаться на ногах. – Вы решили убить его, но вы кто такие, чтобы это решать?

– Мы его сородичи! – в разговор вступил парень с факелом. Его лицо, освещенное неровным мерцающим светом, выражало ярость и подавленный страх. – Мы живем в одной клоаке по одним правилам. Если кто-то умер по болезни, то его дом надо сжечь. Если кто-то сошел с ума, его надо убрать. Убрать из общины, потому что это опасно.

– Это бесчеловечно, – Мара металась из стороны в сторону, сама того не замечая.

– Не тебе это решать, девочка из дворца. Ты вкусно ешь, крепко спишь, держишь ноги в тепле, – наконец-то подал голос третий юноша, все это время стоявший поодаль, готовый в любой момент удрать. – Не сожжем дом, и вдруг зараза пойдет по деревне? И доберется до города. И до дворца. Крепость может слечь из-за прихоти одного мальчишки. Из-за его мертвой матери, на которую он каждый день тащит в дом еду. Он убийца, что еще ему в голову взбредет?

Говоря это, он подходил все ближе и ближе к Маре. Она глядела в его лицо беззастенчиво и грубо. Ему, наверное, лет шестнадцать, невысокого роста, худой, плечистый, с сухими мышцами рук и груди. Синие глаза пусты и холодны, возле носа – складки морщин. От запятнанной одежды разило навозом и сыростью, а руки, с чернотой под ногтями, не просто испачканы: грязь стала неотделимой частью его ладоней. Он подошел совсем близко, так близко, что в темноте Мара разглядела сухие трещины на губах и почувствовала резкий кислый запах голода из его рта.

– Чистенькая. Пахнешь выпечкой и мясом. На праздник Зморза тебя бы взяли.

Он потянулся рукой к ее лицу, но Мара даже не отпрянула, даже не моргнула глазом. Дауд схватил его за руку, от чего юноша вскрикнул и скривил лицо. Судя по тому, что он не кричал, хватка Дауда не такая крепкая, как когда-то в случае с Ладой. Яков и его друг с факелом бросились бежать, но из-за дорожной грязи они оба свалились в лужу – факел потух. Их укрыла темнота, но по хлюпанью было хорошо слышно, что они не могут подняться и уже не видят смысла бежать.

– Зморз? – Мара потупила взгляд, пытаясь вспомнить это имя. Оно очень знакомое, в голове даже проплывали какие-то образы, но она никак не могла зацепиться за них и разглядеть поближе. – Дауд, отпусти его.

Дауд разжал пальцы. Юноша обеспокоенно посмотрел на свою руку, но там не осталось ни красных следов, ни синяка. Страж и правда держал его крепко, но осторожно.

– Зморз, – нарочито пискляво парировал парень, пытаясь передразнить Мару. – Что, не знакомо? – Он задал этот вопрос скорее в насмешку, но, глядя на обескураженное лицо Мары, он понял, что шутки тут не к месту: Мара и правда ничего не знала про Зморза. – И правду говорят: вы там в своем дворце безбожницы. Нами правит старая ведьма и ее любимая дочурка. Поэтому у нас пропадают посевы, и телята рождаются мертвыми.

Он начал уходить. Вскрикнув, Мара схватила его за локоть:

– Стой, пожалуйста! Я правда ничего не знаю об этом… расскажи мне.

Парень ухмыльнулся, но беззлобно. Скорее, наконец-то почувствовал хоть какую-то власть над Марой – власть тайного знания, которым девочка из дворца не владеет.

– А что рассказывать? Приходи к сосновому лесу на западе крепости в первый день месяца Острых Игл. Солнце рано будет садиться. Только приоденься незаметно и бугая своего прикрой, нечего народ пугать. Будет праздник Зморза.

– Ладно, – Мара кивнула.

– И дом мы все равно сожжем. Если вы, конечно, не передумали нас убивать.

Удивительно. Пока Мара бежала к дому Марка, она была убеждена, что убьет любого, кто встанет на ее пути. Но там, в полной тишине и темноте, перед тремя мальчишками, которые немногим переросли ее, рука дрогнула. Все еще не было ни одного оправдания убийству: ни избиению Марка, ни смерти его убийц.

Зайдя в комнату, Мара обнаружила, что на краешке постели, вокруг которой кружил Хьяль и Галая, сидела ее мама. Она с каменным спокойствием смотрела на умытое лицо Марка, а в руках у нее лежало светлое окровавленное полотенце.

– А вот и виновница торжества, – Галая кивнула на дверь. Хьяль не обратил внимания: склонившись, он зашивал раны мальчика, изредка поправляя падающие на лоб неаккуратные волосы. Зато мама подняла взгляд, и ее спокойное выражение лица ничуть не изменилось. Она медленно, шумно выдохнув, встала с кровати и бросила полотенце в таз с бледно-красной водой.

– Притащила щенка? – ни капли раздражения в ее голосе. – Будешь сама за ним ухаживать.

Она медленно выплыла за пределы комнаты и направилась по коридору в свои покои. На ней только плотное ночное платье, теплые носки из собачьей шерсти и серая пушистая шаль. Мара бросилась ей вслед и преградила дорогу.

– Ему некуда идти, – заглядывая в глаза, Мара чуть не схватила княгиню за руки в мольбе. – Его мама умерла. Его хотели убить, он сам пришел ко мне под окна. Это Марк, я рассказывала про него, Марк… его дом сожгут. Ребята сказали, там какая-то зараза, но в доме разруха и пустота, а Марк думает, что мама жива, и у него нет друзей…

– Ребята, значит? – мать изогнула бровь и слегка улыбнулась. – Ты уже успела сбегать к его обидчикам?

Медленно она перевела взгляд на Дауда. Ее глаза опустились до уровня ладоней, но следов крови она не нашла.

– Я хотела… я не знаю, чего хотела.

– Ты слишком взрослая, можешь решать сама. И твоего Марка я не выгоняю. Поправится и, может, во дворце станет чуть оживленнее…

– Ты хочешь его оставить? – Мара даже слегка подпрыгнула на месте от неожиданности и мимолетной радости.

– Ну вот, ты уже сама говоришь о нем, как о дворняжке. Если он выживет, то пусть остается.

О матери Мара знала немного. Если бы они чаще общались, то, может быть, княгиня поведала бы дочери, как вместо Лады она ждала младшего брата для Сварга. И, возможно, она даже рассказала бы о том мальчике, который, по всем увещеваниям ворожей, должен был появиться на месте Мары. Но появилось две дочери. Сварг с детства не интересовался политикой, и по тому малышу, который бегал с деревянным мечом, быстро стало ясно, что юноша уйдет на войну и будет жить от похода к походу. Лада и Мара пусть и могли вырасти толковыми, но судить об их способностях еще рано. Мару интересовали гуляния, книжки, рисунки, а Ладу… о ней пора забыть.

Княгиня почти скрылась за поворотом коридора, когда Мара окликнула ее снова. Она остановилась и подняла тяжелые от усталости глаза на дочь.

– Меня позвали на праздник Зморза, – она выпалила это, набрав полную грудь смелости. – Я не хочу сбегать. Отпусти меня.

Раздумывая, мама посмотрела куда-то перед собой и хмыкнула.

– Зморз. Давненько я о нем не слышала. Я схожу с тобой.

Люди расступались, замолкали и испуганно переглядывались, когда княжна и княгиня под конвоем дворцовой стражи шли к месту празднования. Вечер был укрыт легкой морозной дымкой, густой и ледяной. Этот мороз обжигал щеки, из-за него слезились глаза. Мара куталась в меховую лисью шубку и прятала руки в пушистую муфту, но холод все равно добирался своими ловкими пальцами до ее кожи. Солнце еще не скрылось за горизонтом, но садилось стремительно: можно легко увидеть, как желтый диск падает за верхушки сосен. Народ столпился у самой кромки леса, некоторые люди уже зажгли факелы в своих руках и подносили их поближе к лицу – отогреться. Толпа стояла полукругом, в центре которого расположили небольшой костер и увешанное разными украшениями дерево.

Молодая сосна, возможно, высаженная специально для празднования Зморза. На нее повесили иссушенные колосья пшеницы, детские поделки из дерева и веток, бусы из сухих ягод и маленьких кусочков подсушенных яблок, даже обглоданные птичьи кости, связанные бечёвкой. Все эти украшения висели на неровных тонких ветках вразнобой. Люди приносили то, что могли, аккуратно цепляли свои дары на дерево, снова отходили в толпу.

Но самым главным украшением празднования оказалась румяная девочка лет двенадцати. Она стояла около сосны, полностью укутанная в кучу шалей, шуб, платков и прочего тряпья. Люди поодиночке выходили к ней и клали на ее тяжелые плечи ту одежду, которую могли дать. Некоторые обворачивали ее ноги и ступни шерстяными или льняными платками – девочку одели так плотно, что она начала превращаться в шар.

– Это дары для Зморза, – мама чуть-чуть наклонилась к Маре по привычке, но тут поняла, что девочка уже достаточно высокого роста, поэтому сразу же выпрямилась. – На молодое дерево вешаются игрушки и яства. Выбирается молодая откормленная девушка, которую одевают в лучшую теплую одежду, привязывают к дереву и оставляют на ночь.

У девочки-дара в глазах блестели снежинки слез. Щеки, прикрытые серой шалью в инее, полыхали рябиновым румянцем. Мужчина, одетый в легкую рубаху и подшитую шапку, неловко, дрожа вовсе не от мороза, подвел девочку к стволу дерева. Она прислонилась спиной к коре, словно была готова вот-вот упасть от тяжести надетых на нее вещей.

Все это – барахло, наспех снятое с нищего плеча. Проеденные молью шали, грязные обмотки, сшитые из тряпья рубашки. Женщины вокруг кутались в свои шубы, мужчины уводили глаза в сторону, разглядывая подлатанные валенки или стертые от работы варежки. Только одна женщина и один мужчина, тот самый, что подвел девочку к сосне, одеты в простые легкие рубашки. А на мужчине даже нет валенок – только шерстяные носки, которые уже начали подмокать на хрустком снегу. Тишина, тишина, солнце катилось по склону горизонта, бросая последние лучи на румяное лицо девочки-дара.

– Она же замерзнет насмерть, – прошептала Мара. На этот шепот обернулись десятки лиц – красных, виноватых, голодных. Мару пробрала такая дрожь, словно она, как этот мужчина и эта женщина, стояла в одной только рубашке, без шали, без шапки, без шубы и без красивой меховой муфточки.

– Если замерзнет, то весна будет холодной, а лето даст мало плодов, – княгиня почти не понижала голос, потому как все внимание и без того приковано к княжеским особам. – А если доживет до утра, то Зморз будет добр к этим людям.

Мужчине в рубахе подали веревку. Он смотрел на нее растерянно, жалостливо по-собачьи, а потом стал приматывать девочку-дар к сосне. Женщина, которая так же плохо одета, вышла к нему и поцеловала девочку в красные щеки, а затем повыше натянула шарф на ее лицо. Обе они тихо плакали.

Морозное покалывание по всему телу стало невыносимым. Мара двинулась вперед, и никто ее не остановил, только озлобленные и недоумевающие взгляды уставились ей в спину. Она не видела, как придворная стража разом потянула свои руки к ее плечам, но княгиня остановила их одним коротким жестом – пусть идет. Мужчина, обвязывающий дерево, даже выпустил из рук веревку, когда увидел приближающуюся молодую княжну, а женщина взяла девочку за руку в тоненькой, огромной не по размеру варежке. Мара спешно стащила с рук муфту, расстегнула шубу и подала женщине.

– Оденьте свою дочь получше.

Стало очень легко. Прошло морозное покалывание в теле, мягкий тягучий холод обволок ее тело. Шерстяное платье все еще хорошо грело, и Мара готова отдать и его, если бы только родители этой девочки попросили. Женщина, разрыдавшись, выхватила из рук Мары одежду и начала спешно кутать в нее дочь. Шуба мала: на девочке и так слишком много тряпья, поэтому мать просто укрыла ее, как меховым одеялом, сунула ее беспомощные руки в муфту, в которой еще сохранилось тепло ладоней Мары. Отец подвязал шубу веревкой, чтобы она не свалилась.

– Спасибо вам, добрая княжна, спасибо, – рыдая, мать хотела обхватить Мару за плечи, но вместо этого упала в ноги лицом в снег.

– Спасибо, – отец стянул шапку и неловко качнул головой в поклоне. – Спасибо, – повторил он.

Он поднял свою жену со снега, та заливалась благодарным плачем. Мара не заметила, как горячие, как кипяток, слезы катились по ее лицу. Она обернулась вокруг, ища Дауда, и, конечно, он был рядом с ней. Но вот взгляды окружающих людей наконец-то устремлены не на него, а на Мару, на юную мягкосердечную княжну.

– Нужно помочь, – пробормотала Мара, заглянув в глаза Дауда. – Нельзя, чтобы она замерзла.

Она не ожидала, что Дауд воспримет ее слова, как приказ. Он расстегнул ремень на камзоле и легко снял его, оставшись в черной рубашке-безрукавке, обнажив белые, как снег, плечи. Отец девочки слегка выдвинулся вперед, когда Дауд подошел к ней, но не осмелился даже дотронуться до чужака. Страж накинул поверх шубы Мары огромный, как одеяло, камзол, который укрыл девочку от шеи и до головы. Мара глядела на Дауда блестящими глазами и, сама того не замечая, согласно и счастливо закивала ему, когда он обернулся к своей госпоже: да, правильно, правильно сделал.

Княгиня вышла из толпы, и нарастающий в народе шепот мгновенно стих. С ней выдвинулось двое стражей, один из которых держал в руке факел. Огонь блекло освещал лицо мамы, отчего морщины словно двигались, как змеи. Мара поежилась и прислонилась к Дауду, но мама смотрела вовсе не на нее. Подойдя к девочке-дару, княгиня слегка наклонилась вперед и взглянула в ее лицо. Она зашептала ей что-то на ухо, так тихо, что даже в такой тишине, где только трещал огонь на изголовьях факелов, не слышно ни звука из ее губ. Девочка замерла, в страхе перед княгиней зажмурив глаза. После этого княгиня выпрямилась, медленно подняла руки к своей голове и сняла песцовую шапку. Ее она так же плавно и аккуратно надела на голову девочки, после чего быстро развернулась, поманила Мару пальцем и двинулась прочь. Мара поспешила за матерью, бросив лишь беглый прощальный взгляд на родителей девочки. Ее мама уже не плакала, но с молчаливой благодарностью провожала гостей.

Девочка-дар пережила ночь. Наутро ее родители, сопровождаемые той же толпой, выбежали к сосне, стали трогать лицо своей дочери, отогревать белые щеки и покрытые инеем ресницы. Отец разрубил веревки, скинул часть одежды, поднял ее на руки и понес в дом, где наверняка вовсю дымилась теплая печь, давно готова горячая похлебка и отвар на ягодах. Вся одежда, которая была на девочке, подлежала сожжению. И шуба Мары, и муфта, и меховая шапка княгини; костер стал гореть особенно ярко, когда туда скинули камзол Дауда. Мара и ее страж наблюдали за этим издалека, не желая нарушать своим присутствием ритуал во славу Зморза. Она чувствовала себя будто недостойной присутствовать при встрече родителей, не спящих всю эту ночь, и их дочери, выжившей в праздник не чудом, а усилиями людей. Хотя, пожалуй, речь шла не о достоинстве – ей попросту страшно и стыдно, особенно если бы девочка умерла. Ведь она могла бы дать ей еще шали и платья, которых у нее много.

Послеобеденное время Мара и ее мама провели в храме Всеживы. Когда они преступили его порог, Мара поспешила к своему привычному месту, чтобы усесться на колени и произнести заученные слова молитвы, но мама остановила ее, положив руку на плечо.

– Сегодня мы пришли не к Всеживе.

– А зачем тогда?

Зимой храм выглядел зловеще и был очень холодным: блеклый свет едва оставлял следы на ледяном деревянном полу. Жрица молилась только ранним утром, но других посетителей Всежива почти не видела. Лицо деревянной богини становилось еще более морщинистым и недовольным, чем летом, и никакие молитвы не делали его счастливее.

Княгиня провела рукой по одной из трех колонн на восточной стене. Ее лицо выглядело задумчивым, даже напряженным, словно она вновь читала или составляла письма прямо за обеденным столом.

– Здесь стоял Ладо́г. Ты слышала о Ладо́ге?

Мара отрицательно покачала головой и тоже тронула колонну, словно каменный столп способен рассказать её о чём-то неизведанном.

– Это бог реки. Он дает хороший улов, если к нему правильно относиться. Если, например, выпускать из сетей самую тучную рыбу. А вот у этой колонны… – мама подошла к следующему столпу и коснулась его ладонью, – … у этой стоял Полянник, муж Всеживы. Бог палящего солнца и труда в поле.

– А у этой? – Мара обратила внимание на последнюю колонну у восточной стены. – И с той стороны тоже стояли боги?

– Да. С этой стороны еще стояла Всежива. А с той… как бы припомнить? – мама нахмурила брови, и складки на ее лбу стали еще более отчетливыми. – Гано́р, бог для кузнецов. Баро́г – бог скота. Ну и Азорка – богиня мертвых и жена Зморза.

– Всежива стояла здесь? – Мара задумчиво глядела на колонну, куда указала мама. – Значит, Зморз стоял на месте Всеживы? По центру? Получается, Зморз во главе пантеона?

– Умница, девочка, – кивнула княгиня. – Еще твоя прабабка убрала Зморза и других богов из этого храма. Прабабка уничтожила все книги из дворцовой библиотеки с упоминанием пантеона. Бабка запретила празднование Зморза, Полянника и Азорки. Ну, а я… – княгиня вздохнула, ее грудь поднялась и шумно опустилась. – Разрешила это вновь. Народ хотел зимних богов.

– Это жестокий праздник. Не понимаю, как его можно хотеть?

– Ты вряд ли это замечаешь, милая. Мы живем в непростом мире. Да, наши земли плодородны летом и весной, но осень и зима – жестокое время для простых людей. Им нужна надежда, что весна даст чуть больше плодов, пусть эта надежда и жестока. Кажется, впервые за десятилетие подаренная Зморзу девочка пережила ночь. Это твоя заслуга.

Мама улыбнулась, отчего сердце Мары забилось чаще.

– И твоя тоже.

– Нет. Хорошая была шапка, – мама усмехнулась, но ее ореол невозмутимости и холодности уже дал трещину. – Если захочешь что-то почитать о пантеоне, то у меня сохранилась одна книга, по которой мне рассказывала о богах твоя бабка. Это просто сказки без картинок.

Конечно, Мара хотела почитать. Ту ночь она провела в кровати с лампадой, взахлеб зачитываясь совершенно неизвестными историями о старых, но не забытых богах.

Зморз и Азорка

Перед месяцем Острых Игл люди выбрали девицу детородного возраста с румяными, как наливные яблоки, щеками. С каждого дома принесли одежду и угощения для Зморза, разодели, привязали девицу к сосне и оставили на ночь. Стояла девица, стояла, то поспит, то проснется. Вот проснулась раз, а перед ней Зморз стоит. Высокий, худощавый, белолицый. Стоит и в глаза девице смотрит, улыбается. Только девица не узнала Зморза, а в темноте ей погрезилось, что это отец ее перед ней стоит.

– Долго стоишь, доченька?

– Счет времени потеряла, папенька.

– Ну, пойдем со мной домой. Сейчас и женка подойдет.

И правда, скоро появилась Азорка. Бледная, черноволосая, с круглыми плечами и глазищами, как блюдца. Только не узнала девочка Азорку, а в темноте погрезилось ей, что это мать ее.

– Пойдешь домой, доченька? – спросила ее Азорка.

– Рано еще идти, маменька, еще рассвета нет.

– Так холодно тебе, пойдем отогреваться, – возразил Зморз.

– Как только солнышко появится, заберите меня, папенька.

– Ножки у тебя уже отнимаются, доченька. Пойдешь домой, доченька? – снова спросила Азорка.

– Пойду, мама, пойду, папенька. Отвяжите меня, отведите меня к печи, отпоите меня травами.

Согласилась девица пойти с ними, упала в объятия Азорки, и тогда-то только поняла, что не мать и отец перед ней. Хотела закричать, но морозом ее сковало: руки у матушки-Азорки ледяные.

– Своих детей у нас нет, девочка, – улыбнулся Зморз. – Будешь нашей преемницей.

– Будешь нашей преемницей, пока весь мир не примем, – кивнула Азорка и поцеловала девицу в лоб. И как только губы ее коснулись лба, лицо девицы побледнело, а губы Азорки налились алым цветом, стали похожи на цветочные лепестки.

Мара захлопнула книгу и озадаченно посмотрела на Дауда.

– Как тебе сказка? По-моему, мрачная.

– От вас я таких еще не слышал, госпожа.

– Да, обычно сказки кончаются хорошо. Или хотя бы средне. Хотя, с другой стороны, чем не хороший конец? – Мара легла на бок, так, чтобы хорошо видеть стража. – Зморз и Азорка хотели ребенка и вот – получили.

– Девушка умерла. Для человека это плохой конец.

– А для богов хороший. И вообще, что значит «пока весь мир не примем»? Это что, получается, Азорка и Зморз хотят убить все живое? Весь мир?

– Вы больно глубоко вникаете в текст сказки, госпожа.

– Пожалуй, – Мара согласилась и немного приглушила свет лампады. Совсем без света после подобных историй ей было бы тяжело засыпать. – Но ведь забавная мысль, разве нет? Смерть для нас, людей – плохо. А для богов – хорошо.

Дауд промолчал: ему нечего добавить. Мара закрыла глаза и немного полежала, а потом окончательно погасила свет. В темноте стало совершенно неуютно, даже печь потрескивала едва слышно.

– Если бы Азорка пришла ко мне, то что бы ты сделал?

– А существует ли Азорка, госпожа?

– Может быть, и Всеживы не существует вовсе, если я своими руками без ее помощи могу взращивать деревья. Но все-таки ты бы смог справиться с богиней смерти?

Дауд помедлил с ответом. Белые плечи хорошо видны в темноте, тогда как черный камзол, который он носил раньше, сливался с ночной тьмой. Мара видела, как эти плечи покачнулись – страж думал.

– Я бы сделал все, чтобы вас защитить.

Такой ответ не устроил Мару, но большего от Дауда ожидать не стоило. Если Азорка одним лишь поцелуем может лишить жизни, то может противопоставить ей он?