Всю зиму Марк честно трудился в кузнице. Приходилось тяжело. Редкие люди продавали ему продукты, старые знакомые переходили на другую сторону дороги, Яков нашел единомышленников по ненависти среди ребят помладше и все чаще напоминал Марку о долгах. Он не слушал увещевания Первуши о том, что Марка лучше оставить в покое: память Якова еще кровоточила по Зайцу и заставляла его гневаться. Он предпринял пару попыток сжечь дом, но местные жители вовремя отогнали его (не хватало, чтобы огонь перекинулся на соседние хижины). Лишь Ганор и Дан по-доброму относились к юноше, часто помогали ему с продуктами и вели с ним неловкие душевные беседы.

Марк игрался с людьми. Их надменность и страх казались ему глупыми, мелочными и смешными качествами. Он мог бы даже намеренно пугать людей или угрожать им мистической расправой, но не делал этого. По увещеваниям Мамы, Марк вел себя прилежно и неподозрительно. Улыбался, когда к нему проявляли доброту, благодарно кивал на подачки, принимал тумаки от Якова. Вел себя так, как раньше.

Он часто виделся с Марой. Даже зимой он приходил к воротам и смиренно ждал, когда подруга выйдет. Она продолжила выносить ему лакомства, а порой приносила целые фруктовые миски или вкусные сладкие соки в графинах. Первые пару раз встречаться было страшно: Марк все время косился на Дауда и размышлял, а что, если жуткий страж догадается о его тайне? Нет, не об исчезновении Тихого, а другой, ещё более мрачной тайне, которую он носил у себя на шее. Но Дауд не реагировал на Марка. Значит, его способности не безграничны, и мысли он не читает. Зато Мама не оставила Дауда без молчаливого замечания: «В нем ничто не заложено. Tabula Rasa. Урод. Он учится у княжны. Как зеркало, повторяет не движения, но чувства – да…». Что это значило? Марк не задумывался над всеми словами Мамы, потому что некоторые из них пугали его.

Порой она комментировала странные вещи. Еще зимой, когда выпадал снег, он слышал ее смех в своей голове. Порой специально выходил на улицу в снегопад, чтобы раздался счастливый голос. Иногда, когда Марк брал в руки молот, голос Мамы переходил на невнятный шепот, в котором слышались обрывки фраз: «…не чувствовал, как едят… в клетке были не птицы, а сердце… насытились». Когда его бил Яков, она шептала о мести. Но с приходом весны она стала говорить реже. Ее не впечатлял дождь и солнце, она молчала, когда Марк увязал в жидкой грязи, не сказала ничего даже когда его отлупил Яков в очередной раз. Ей не нравились набухающие на деревьях почки, распускающиеся цветы. Мама не говорила о зеленой траве и бушующей летней реке. И только в первый день осени, когда Марк шагнул за порог дома, Мама с облегчением вздохнула: «Скоро морозы».

Осенью Марк чаще видел Мару, но вовсе не по наставлению мамы, а по собственному желанию.

Мара рассказывала своему другу чудесные истории. О том, как раны Дауда затянулись за час, а вот Бор и Вагор (гости с далекого юга) не выходили из своих покоев около месяца. Раны их затягивались медленно, и кусок сырого мяса не мог им помочь, как помог стражу.

– Я не хочу видеться с братом, – поясняла Мара всякий раз. – То есть хочу, конечно… но после всего этого…

«Хочет, – говорила Мама в его голове. – Просто боится. Воспоминания еще свежие».

Она поеживалась. Марк обнимал ее за плечи одной рукой и молчал. Иногда она клала голову ему на грудь и тоже молчала, но в этом молчании куда больше смысла, чем в пустых утешениях. Марк представлял, как снова утаскивает молот из кузницы и встречается с Бором и Вагором, чтобы завершить то, что не сделал Дауд.

– А если я вижу Сварга, например, за обедом, то он ест быстро, как собака, и убегает.

Она смеялась.

В солнечный осенний день Марк стоял у ворот в сад и выжидал Мару. Из-за зарослей еще не оперившихся роз к нему выдвинулся высокий белокурый мужчина, лицо его было изрыто не то шрамами, не то морщинами. Однако статный внешний вид и чистый взгляд выдавали в нем человека молодого и пылкого.

– Так-так, – беззлобно усмехнулся мужчина. – А это кто у нас? Неужто друг моей сестрицы?

«О, от него веет жаром Крайнего юга. Пахнет запекшейся кровью. В его голове такая вереница мыслей, – раздался голос Мамы».

– Так ты и есть Сварг? – Марк выпрямил плечи и задрал острый подбородок. Хоть он и ниже ростом, но все равно стремился выглядеть внушительно, и благодаря кузнечному делу ему это удавалось.

– Приятно удивлен, что она тебе про меня рассказала. Я тоже о тебе кое-что слышал. Прикармливает тебя с княжеского стола, м?

– Это ее личное желание, я не просил, – с достоинством ответил юноша. – Я зарабатываю себе на еду собственными руками.

– Честный труд? – Сварг изогнул бровь, – и кто ты у нас? Малыш-конюх?

– Работаю в кузнице, – Марк ухмыльнулся, сжал кулак и демонстративно поднес его к лицу. Кулаки Марка и впрямь огромные и грубые. Юношу забавлял тот едкий напор, с которым Сварг решил знакомиться, и по взгляду Сварга Марк понял, что желание спорить у него отпало.

Марк заприметил, как вдалеке к нему вприпрыжку несется Мара. Но, увидев, что ее друг разговаривает с братом, замедлила шаг. Она бы хотела развернуться, спрятаться за ствол сосны, подождать, пока тот не уйдет, а потом выведать у Марка, о чем они разговаривали. Но Сварг издалека заметил сестру и, словно в дружелюбном приветствии, даже растянул улыбку на лице. Или ей так показалось.

– Ты не рассказывала о своем ухажере, сестрица, – как ни в чем не бывало усмехнулся Сварг, но в этой усмешке только кривое неудобство. – Юный кузнец.

– Я только подмастерье. И вообще, я не ухажер, – Марк возмутился неохотно и бросил взгляд на Мару. Выглядела она расстроенной, и все из-за какого-то братца. Глядя на ее надутые щеки и щенячьи грустные глаза, Марк начинал злиться на Сварга. – И вообще, раньше ты сюда не приходил. А сегодня что изменилось в твоих планах?

– Я был занят. Княгиня передаст через меня ряд посланий крепостям по пути на север. Предстоит большая работа по созданию дружеских отношений с князьями севера и запада. Я буду гонцом доброй вести.

Сварг улыбался, и Марк следил за его лицом. Плавная речь, привычная ехидная улыбка и лучики возле глаз, словно Сварг не жестокий вояка и беспробудный пьяница, каким его описала подруга.

«Нет-нет, он не таков. Каждую ночь он просыпается, видя расчлененных солдат. Он знает, из чего состоят люди. Он бредит. Боится. Боится себя».

– Возьмете меня с собой на прогулку?

Мара и Марк переглянулись. По выражению лица сестры стало ясно, что она в замешательстве. Она рассказывала, что они со Сваргом в ссоре, но что-то внутри нее тянулось навстречу брату.

– Пусть решает Марена, – юноша пожал плечами и кивнул Маре.

Марена. Он редко называл так Мару и специально проследил за ее реакцией на полное имя. Она чуть улыбнулась и метнула на друга хитрый взгляд.

– Не против, – выдавила Мара. – Идем к ручью.

Он разливался и становился почти небольшой речушкой. Марк и брат Мары кидали с мостика шишки и камни, а потом спустились ниже и стали бросать по воде блинчики. Марк не сильно отставал по мастерству от Сварга, а иногда и превосходил его, но Мара хорошо видела, как брат поддается мальчишке. Движения его рук не плавные и отточенные, какими не бывали раньше, в его юности. Девочка сидела, свесив ноги с мостика, и наблюдала.

– …я бы хотел себе меч или хотя бы кинжал, – продолжал свои рассуждения Марк. – Пока я кую подсвечники. Иногда подковы. Вот раздам долги – вложусь в это дело. Куплю руды. Отличной кожи. Может, даже ножны сам пошью…

– А родня у тебя кем работает?

«Осторожно, не промахнись».

– Отчим пропал в лесу по пьяни, – проломанные молотом ребра стояли перед глазами Марка, но его голос тверд, как сталь. – Мама еще не оправилась после зимы. А так – в поле выйдет. Сеять, жать. Как и многие женщины.

«Хорошо, Воробушек, молодец».

Марк отчаянно швырнул камень в воду, и он солдатиком пошел ко дну. На его красном лице проступили капельки пота (далеко не от того, что он устал кидать камни) и юноша, шустро расстегнув пуговицы куртки, скинул ее на землю. На нем тонкая безрукавка, пропитанная сажей. Руки с буграми мышц, еще не сформированных, но уже хорошо видных, укрыты полотнами мелких синяков – особенно предплечья. Из-за этих синяков Марк похож на диковинного пятнистого кота из книжек Мары.

– Это у тебя откуда? – конечно, Сварг обратил на синяки внимание.

– Частенько бьют, – равнодушно пожал плечами Марк, но по тому, как гневно он запустил камень в воду, было ясно, что ему не все равно.

– Не похоже на дружеские поединки. За деньги дерешься?

– Если бы, – усмехнулся парень совсем по-взрослому. – Медленно отдаю долг. Заслуженные синяки.

– Тебя держит какая-то шайка? – Сварг насторожился и даже сложил руки на груди, готовясь выслушать всю историю до конца. Марк это понял и с недовольным выражением лица почесал затылок.

– Да тут особо нечего рассказывать. Задолжал… давно уже. Раньше откупался по мелочи, чтобы не били, но теперь один зарабатываю, и каждый медяк на вес золота.

– Сколько человек тебя так лупят?

– Трое. Старшему восемнадцать, остальные, как я, пятнадцатилетки.

– Собери друзей и устройте бой стенкой на стенку, – пожал плечами Сварг. – У них быстро отпадет желание нападать на одиночку.

– Были бы друзья.

Марк подавил горькую усмешку и бросил короткий взгляд на Мару. Да, едва ли их можно назвать друзьями. Она гуляет с ним, потому что боится других, незнакомых ровесников. Он выходит к ней, потому что у нее красивые волосы, мягкая кожа, звонкий смех, чистые глаза, и вообще она добрее, чем все, кого он знал… Это дружба от безысходности, в которой они скрашивали свое детское одиночество. Марк бы все отдал, чтобы чаще бывать с Марой, видеть, как она читает, ест, носится по дворцу, подобрав полы платья, а Маре… Пожалуй, ей по-настоящему хорошо только с Даудом.

– Пошли, – Сварг потрепал Марка по кудрям, как совсем юного мальчишку, и двинулся в сторону ворот. – Разберемся.

– Нет! – юноша развернулся и широко расправил плечи. – Это мое дело.

– Неправильно бить толпой, – уверенно парировал брат. – У тебя отца нет, они чувствуют власть, как стая. Я немного с ними поговорю по-мужски, они ослабят хватку, просто поймут, что ты не один. А ты с нами?

Мара сошла с мостика. Марк не рад этой затее, но Сварг, кажется, твердо настроен на мужской разговор. Хотя в чем-то он и прав. Марк не знал ни суммы долга, ни сроков выплаты – он просто отдавал деньги Николь. И последнее время, когда все в деревне шарахаются от него и Яков пользуется властью, было бы неплохо немного уверенней стоять на ногах. Сварг уже шел к воротам, Мара держалась слева от Дауда, а Марк – справа, словно Дауд – это та самая последняя стена, линия обороны, за которой никого не достать.

Мара не выходила за ворота сада, и Марк видел, как она волнуется. Сначала шла небольшая аллея кустарников, большинство из которых уже почти облысели. Голые палки тянулись к вымощенной дорожке и иногда даже цеплялись кривыми пальцами за платье. Зато под ногами хлюпал компост из влажных листьев и грязи. Мара шла аккуратно, а вот Марк даже не замечал того, что шлепало под ногами и разбрызгивалось на штаны.

После аллеи начались домики и небольшие огороды. Вот-вот ударят первые заморозки, поэтому земля пустая и влажная – в такой несложно увязнуть по самые колени. Домики одинаковые, отстроенные из темного дерева. Ровные невысокие заборчики приоткрывали высушенные клумбы. У всех домов находились пристройки с открытыми загонами и теплыми хлевами, забитые сухим сеном и овсом. В одном из таких загонов в грязи удобно расположилось семейство свиней, которые даже не обратили внимания на проходящий мимо конвой; в другом загоне коровы шумно пили из корыта, лениво поднимая мокрые носы, чтобы получше осмотреться; один раз Мара восторженно вздохнула: увидела лошадь, но вдалеке; жаль, ведь лошади ее всегда восхищали.

Животные не смотрели им вслед, зато люди любопытно выглядывали из окон, разворачивали головы и даже склонялись друг к другу, чтобы пошептаться. Марк сгорал от стыда: полыхали его щеки, чесался нос, ворошились волосы.

– Может, пойдем обратно? – предложила Мара.

– Да, пойдемте, – Марк даже развернулся, но Сварг положил увесистую руку ему на плечо.

– Струсил? Давай, завершим дело, и будешь ходить без синяков.

– Как бы их не стало больше.

– А станет больше – зови меня.

Домики изменились. Теперь они разные – покосившиеся, покрашенные известью, отремонтированные и отделанные свежим деревом, с сенями и без сеней, с прочными калитками или без заборчиков вовсе. Это те же одинаковые хижины, что и раньше, но именно за этими давно не ухаживали: не пропитывали стены, не чинили заборы, не мыли оконца. Около домов почти никого не сидело, зато много людей сновало туда-сюда близ общей стайки со множеством коров и телят, около конюшен, и, в конце концов, они прошли мимо кузницы. Марк кивнул юному подмастерью, который трудился здесь с утра – мальчишка не кивнул в ответ.

Они не похожи ни на кого отсюда. Мара в теплом шерстяном платье, расшитым белыми ландышами, Дауд в камзоле, Сварг в армейской форме и утепленной куртке с лисьим мехом. Люди здесь одеты просто и одинаково, как Марк. И, конечно, больше всего они смотрели на бледнолицего великана Дауда, которого видно издалека.

– Вон он, – Марк кивнул в сторону одного из покосившихся домиков. Этот дом такой неухоженный, что крышей почти ушел под землю и через его единственное протертое окошко видно только ноги проходящих мимо людей. Около домика на станке дубил свиную кожу долговязый худой парнишка с таким же красным лицом, как у Марка.

– Эй, ты! – Сварг свистнул в два пальца, хотя одного оклика было достаточно, чтобы парень встал из-за станка. – Как тебя зовут?

Юноша бегло оглядел компанию, которая надвигалась к нему и сделал пару шагов назад. А народ, который мирно занимался своей работой, напротив, стал постепенно выдвигаться вперед, движимый любопытством.

– Яков, – сипло ответил юноша. – Какое ко мне дело?

Сварг встал почти вплотную к нему. Он уверен в себе, даже слишком, но Яков больше не отступил ни на шаг и не опустил взгляда, хотя и ссутулился.

– Так это ты со своими дружками выбиваешь из Марка деньги?

Яков усмехнулся, кинув острый взгляд на Марка, но это оказалась его ошибка. Сварг мгновенно схватил его за горло и с неимоверной силой опрокинул на землю. Народ вокруг закричал, кто-то схватился за вилы и лопаты, люди рванули к Сваргу, окружая его кольцом.

– Где твои два дружка?!

– На рыбалке они! Вернутся к ночи только.

– Так вот, будь добр, донеси до них мою мысль: парнишку не трогать. Тебе ведь это понятно?!

Сварг кричал на Якова, опрокинув его и поставив тяжелый сапог ему на грудь, а Яков, зажмурившись и закрыв лицо руками, только молчал и изредка кивал. Марк бросился к Сваргу, чтобы оттащить его от парня, но из дома Якова выбежала старуха (в ней Марк узнал маму Якова), с громкими причитаниями бросилась на колени перед юношей и голыми руками скинула ногу Сварга с его груди, измазав ладони и юбки дорожной грязью.

– Что ж это делается! Яша, Яша, ушибся? – она трясла Якова за плечи, но он без ее помощи поднялся на локтях, весь измазанный и мокрый.

– Иди в дом, мама.

– Никуда я не пойду! Что ж это делается?

– А теперь послушают все! – Сварг выпрямился и огляделся вокруг. Марк желал только провалиться под землю, умереть на этом же месте, лишь бы Сварг закрыл рот. Народ на взводе, люди недовольно галдели, мужчины ругались, женщины причитали, а самые боевитые ребята стояли, наставив на Сварга вилы. Мара не заметила, как ухватилась одной рукой за ладонь Дауда, а другой держалась за руку с Марком. От шума и многочисленных взглядов ей становилось плохо, тошнота подкатывала к горлу, а сердце билось чаще. Марк, бледный и поникший, застыл в одной позе, только его глаза ошалело бегали туда-сюда, словно зверь внутри него искал укрытие.

Сварг расставил руки широко, развел ими, словно стремясь указать на каждого из этой толпы, собравшейся вокруг.

– Я ваш князь, Сварг, сын Рагнеды. И я говорю за этого мальчишку, – Сварг указал пальцем на Марка, но юноша смотрел себе под ноги выпученными в ужасе глазами, моля Зморза и Азорку о том, чтобы это оказался его предсмертный бред. – Он теперь под моей защитой, и его никто пальцем не тронет. А если кто тронет, то будет иметь дело со мной. Ясно вам?

«Его слова не стоят и гнилой капусты».

Толпа промолчала. Сварг еще раз взглянул на лежащего на земле Якова.

– Тебе ясно?

Он кивнул.

– Дружкам не забудешь передать?

Он кивнул еще раз.

– Вот и славно.

Сварг все так же уверенно, будто ни в чем не бывало, двинулся по пути обратно, к воротам во дворец. Мара потянула за руку Марка, но он выпустил ее из ладоней и лишь отрицательно покачал головой, рассыпав по лицу каштановые кудри – не пойдет. Уйдет сейчас – потеряет капли оставшегося достоинства. Она хотела потянуть его еще раз, не желая оставлять друга в окружении обескураженной и озлобленной толпы, но Марк уже стоял над Яковом и протягивал ему руку, чтобы тот поднялся. Хоть Яков крупнее и выше Марка, кузнец без труда вытянул его из грязи.

Яков посмотрел Марку в глаза. В голове отчетливо прозвучал голос мамы: «Не бойся, Воробушек». Кивнув на кузницу, Яков дал понять, что им нужно поговорить в уединенном месте. Два парня двинулись в тот самый угол между кузницей и конюшнями. Забор, разделяющий эти места, со временем стал медленно подкашиваться. На этот раз Яков не припер Марка к стене, он даже не смотрел на него надменно, а как-то излишне спокойно – и это пугало.

– У тебя три варианта, – сухо сказал Яков, глядя в глаза кузнецу. – Первый: ты отсыпаешь мне мешок монет через месяц – успевай заработать. Второй: ты уезжаешь из деревни. Раз и навсегда. И мы тебя больше не видим. И третий: через тридцать дней мы придем на закате. Мы сожжем твой дом. Давно пора выгнать зловонный дух мертвеца из этой проклятой хижины. А если мы встретим тебя на тридцатый день после заката… мы убьем тебя. Если мы хоть краем глаза заметим, что ты пытаешься донести… убьем на месте.

Ровное звучание его слов осело в сознании Марка. Яков ушел, а юноша еще некоторое время стоял в подворотне и слушал свое отмеренное сердцебиение. Первая мысль, которая его посетила – молот. Взять молот, засесть в доме, ждать тридцать дней, когда сядет солнце…

«Нет, Воробушек. Это твой шанс попасть во дворец».

– Что я, по-твоему, должен делать? – глядя в пустоту, Марк задал этот вопрос невидимой Маме. – Даже если Мара захочет меня взять, как собаку под свое крыло, кто ей разрешит? Куда мне идти?

«Дождись, когда начнут тебя убивать. Доверься мне».