Проснулась я в своей постели, по запаху дерева, которым изнутри обшит дом, и свежему, такому легкому воздуху, я сразу поняла, что то было гриндельвальдское утро. Голова гудела, как после сильной попойки, но аттракцион больше не раскручивался. Я вновь видела четкие очертания предметов, ощущала свежесть прохладного воздуха, заносимого ветром из едва приоткрытого окна, колышущего тонкие льняные занавески. Слышала пение птиц, проезжающие вдалеке машины, тишину комнаты. И никаких фидей.

Я медленно поднялась. Сначала присела на кровати, проверяя ощущения. Голова оставалась ясной. Поочередно опустив ноги на мягкий коврик, от которого пяточки вновь растаяли от удовольствия, как мороженое на солнце, я встала, покачнулась и неуверенно, но очень осторожно двинулась к двери. Не знала, как долго пробыла в бреду, по ощущениям прошло около недели или двух. Придерживая стены, я вышла в коридор второго этажа, затем шагнула к лестнице. Собрав ошметки сил в ослабевшие кулаки, я неспешно переставляла одну ногу за другой по ступеням вниз.

По дому разносился аппетитный запах глазуньи, сладкий аромат жаренных овощей и свежих тостов. Из динамика телефона тихо струилась песня Эда Ширана «Shivers». Полуденный солнечный свет спотыкался об тюль, наполнял кухню воздушностью играющих в лучах пылинок, расширял пространство.

Асли покачивала бедрами, но не так активно, как привыкла, скорее, вынуждено. Музыка наполняла, подхватывала и уносила, оказывать сопротивление было бесполезно. Но Асли была встревожена, это читалось в грубом напряжении икр, будто намеренно пыталась придавить себя к полу, стоять ровно; в резких движениях головы, метавшейся из стороны в сторону в поисках, вечно исчезавших с самого видного места приправ.

Восторг, любовь и вдохновение – в меня будто влили чувства из трех труб. Они наполнили грудь так, что та почти разрывалась, а когда отметка достигла глаз, из правого скатилась холодная слеза.

– Доброе утро, – просипела я и не узнала свой голос.

Он был надломленный, хриплый, какой-то совсем чужой. Он не звучал так ни когда я болела, ни когда срывала его.

Асли спешно обернулась, едва услышав меня, колебалась, хотела подойти, обнять, но оставалась на месте и глядела на меня так, будто я разваливалась у нее на глазах.

– Привет, – шепнула она.

Она звучала как боль, как сама вина, как бесконечное сожаление.

– Все хорошо? – только и нашлось что спросить.

– Мгм, – кивнула она. – Прости. Я не должна была уезжать…

Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то винил себя в произошедшем. Сама я не упрекала ни Асли, ни Клеменс, ни себя.

– Твоя мама звонила. Она беспокоилась, ты не отвечала несколько дней. Я сказала, что ты заболела, много спишь, – Асли хрипнула сквозь слезы, которые упорно хотела сдержать в себе, но те не слишком-то интересовались ее желаниями.

– Спасибо, я перенаберу ей сегодня, – коротко ответила я. – Ты ни в чем не виновата.

– Не нужно было тебя так оставлять.

– Ты не обязана так за мной присматривать.

– Я твоя подруга. Я привезла тебя сюда…

– Пожалуйста, мне становится хуже от твоего самобичевания, – разнылась я и постаралась натянуть улыбку. – Смотри, чтобы глазунья не подгорела, я жутко голодная.

Асли сдавлено, но совершенно искренне усмехнулась, ее глаза снова сверкнули счастьем. Она отвернулась к панели и быстро разложила жареные яйца по тарелкам.

– У нас гости, – сообщила она буднично, будто мы каждый день устраивали благотворительные завтраки для всех.

Я едва не поперхнулась, но постаралась как можно спокойнее выдавить:

– Кто? – получилось сдавленно, будто вырвалось между приступами туберкулезного кашля.

– Я, – короткое слово тоном человека обеспокоенного, сдержанного, но уверенного донеслось со стороны уборной первого этажа. – Надеюсь, ты не будешь сильно возражать. – Томас подошел к столу и сел справа от меня. Грузный, но бесконечно теплый взгляд исподлобья скользнул сверху вниз, оценив мое состояние, а после задержался на глазах. Всего на секунду. А потом я моргнула, Томас уже отвернулся. – Спасибо за приглашение. Я бы не стал доставлять неудобств, но Асли умеет быть настойчивой.

Асли стояла к нам спиной, но я все равно почувствовала, что она улыбнулась. Довольная собой, Асли казалась лампочкой, вкрученной в темном подвале. Странное сравнение, но именно таковой я ее и видела.

– Ты очень помог Элисон. Я оставила больную подругу на твою голову, если бы не ты… Я должна как-то отблагодарить…

– Не стоит беспокойств. Надеюсь, теперь Элисон воздержится от поездок и прогулок за ромом, – Томас говорил с Асли, но слова точно были адресованы мне.

Я неуютно заерзала, на языке вертелся вопрос, чувствовала даже, как губы нерешительно разомкнулись. Не была уверена, что хочу знать, но все же спросила:

– Сколько прошло времени? Ну… С моего возвращения сюда, а потом в отключке?

– Четыре дня. Ты провела одну ночь здесь, на следующий день я нашел тебя в магазине. Признаюсь, ты произвела фурор, местные остались под впечатлением.

– Четыре дня?

– Мгм.

Будь то другая ситуация, за «мгм» мне непременно захотелось бы его ударить.

– Мне казалось, больше.

– Последствия сотрясения. Тебе вообще нельзя было вставать, но ты умудрилась обойти весь мой дом, проехаться на такси, добраться до магазина и вколоть себе собачьего адреналина.

– Что сделать? – вмешалась Асли, глядя на меня вытаращенными глазами.

Я не хотела объясняться. Тихо хмыкнула, потерла шею и уставилась на стол.

Завтрак прошел в мучительной тишине. Асли дожевывала последний кусок глазуньи, со всем изяществом вложенный в рот, блаженно закатывая глаза, когда внезапно побелела, закашлялась, а взгляд ее остекленел. Она уставилась перед собой и, казалось, совсем не дышала. На наши расспросы о самочувствии не ответила, резко встала и понеслась прочь из столовой.

Мы переглянулись: я отправила Томасу безмолвное послание, что последую за подругой, он также одними только взглядом и кивком сообщил, что будет здесь, готовый в любой миг прийти на помощь.

Я нашла ее в уборной второго этажа. Вода из крана лилась настоящим кипятком, была настолько горячей, что от нее шел пар, а кисти Асли приобрели болезненно алый оттенок. Дрожа, Асли остервенело терла лицо, с особым рвением проходилась по глазам.

– Асли? – позвала я, осторожно приближаясь, чтобы дать ей время и возможность остановить меня, велеть выйти вон. Но она молчала. Всхлипы заменили слова, мыча и клацая зубами, она все пыталась отмыться. – Асли, что с тобой?

– Элисон? – голос ее изменился. Звучал певуче, походя на соловьиную трель.

Асли обернулась ко мне, тогда я и увидела то, что она пыталась стереть – вязкие золотые слезы лились из ее белых глаз, лишенных зрачков, а на прекрасных бледных щеках проступили маленькие золотистые перышки.

Голову вновь стал разрывать хор голосов: низких и высоких, молодых и старых, добрых и злых. Они твердили каждый свое, но в общей массе отчетливо слышалось одно слово. Помнится, я закричала либо же кричала внутри, отчаянно, до боли зажимая собственный рот. Я пыталась подойти к Асли. Утешить ее, но из-за звенящей головной боли едва видела. Кажется, она упала на колени и теребила руки. Отчетливый образ преследует меня постоянно: золотые перья тошнотворно медленно летят вниз, заигрывая с лучами утреннего солнца.