В какой-то момент наступил покой. Он опустошил голову, растекся мягким, тягучим бальзамом по всему телу, проник в каждый капилляр. Персиковая, тошнотворная тьма расширялась, пока не обратилась в полные умиротворения пространство, где я была совершенно одна.

Одна.

Так сладостно само только слово.

Я сидела в помещении, которое представлялось маленьким и беспредельным одновременно. Круглые стены были близки, но недосягаемы, как небо. Казалось, можно добраться до края, коснуться нежно-розовой муслиновой поверхности, как горизонта, и та иллюзорность доступности и понимания происходящего представляла собой такое блаженство, какое не испытывала никогда до этого. Наконец, чувствовала умиротворение и покой.

Не знаю, было ли то милостью фидэ, либо мой одичалый разум самовольно взял передышку. Так или иначе, наконец-то я отдохнула.

Едва ли я упивалась тем блаженным чувством одиночества больше, чем, будучи Ивет. Тогда мои покои располагались в иной части замка, нежели комнаты Екатерины Медичи, чтобы не изобличить нашу близость. А вернее – мою к ней приближенность. О фидэ знали лишь она и Мишель де Нострадам. Последнего при дворе не жаловали: говорили, он прогневал самого Генриха, потому все наши встречи проходили инкогнито, под страхом быть разоблаченными.

Помню, закрывшись ото всех, сидела у маленького зеркальца, негнущимися пальцами снимая украшения. Одно за другим. В моем столе было тайное место – прямо под массивным сундуком с драгоценностями. Отодвинув его, я провела рукой по шершавой поверхности, под пальцами бугрились шесть отметин. Сделав глубокий вздох, я принялась ковырять ногтем седьмую.

Семь душ.

Семь невинных девушек.

Семь самоотверженных прислужниц Франции.

Семь отчаявшихся девиц, отдавших жизнь во имя своей семьи.

Семь погубленных Екатериной Медичи.

Семь жертв, положивших жизни на сокрытие моего большого маленького секрета.

Слезы лились ручьями. Свободной рукой я придерживала рот, чтобы не дать волю воплю, застрявшему в горле.

– Фидэ – дар, – повторяла я себе.

– Фидэ – проклятье, – отвечала я себе.

И все же был тот, чье общество я любила больше одиночества. Я дернулась, когда двери неожиданно распахнулись. Судорожно утерев лицо, я приветливо обернулась к вошедшему, но его лицо вынудило меня вновь расплакаться пуще прежнего.

Счастье на лице Итэ сменилось на беспокойство, он подбежал и присел рядом на колени, взяв мои руки в свои.

– Ивет, любовь моя, что с тобой?

Кудрявые русые волосы встрепенулись от моего судорожного вздоха, квадратные челюсти сжались, вдев нервный глоток в томительном осиротелом ожидании.

– Седьмая, – шепнула я зажмурившись.

Итэ спустил сдавленный выдох. Ему это нравилось не больше, чем мне. Медленно приподнявшись, он взял меня за руки и повел к камину. Мы устроились на кроличьем ковре. Он принял вальяжную позу, одну ногу согнув в колене, а вторую вытянув. Я улеглась рядом. Один вид его глаз успокаивал, вселял столько же заветную, сколько непозволительную веру в завтрашний день. На свете существовала душа, переживавшая за меня больше, чем за себя, то и льстило, и придавало сил. Рядом с ним просыпалась от вязкого сна гнездившаяся в душе выморочная надежда, чьи обугленные, сожженные ядом горечи и обиды крылья медленно тлели вдали от брошенного ангельского тельца. Она тянулась к свету солнца, но всякий раз обжигалась жалящим огнем остервенелой, такой человеческой жажды жить любой ценой.

– Фидэ – это дар, – повторял он, медленно вынимая из высокой прически шпильку за шпилькой, освобождая голову от тисков женской красоты. – Ты невероятна, – приговаривал, проводя рукой по лицу, размазывая слезы. – Невообразима. Ты ни в чем не виновата, слышишь?

От меда в его устах мне стало сладко. Так сладко, что мало. Мало слышать речи, видеть движения губ, я хотела целовать его. Излить отчаяние в любовь. Преобразовать боль в страсть. Превратить страх в необузданное желание тепла. Не дожидаясь приглашения, прильнула к губам Итэ, затягивая во влажный соленый поцелуй. Перед глазами по-прежнему пламенело каждое из семи тел, сердце сжималось в тиски, но близость Итэ вручала мне воздух, помогала дышать. Итэ придавал жизни смысл. Его руки, скользившие по бедрам под юбками, его дыхание на моих грудях, его зубы, кусавшие чувствительные места. Я отдавалась ему целиком без остатка, меня во мне не было уже давно.

С приходом фидэ не существовало более Ивет. Была лишь фидейя.

С появлением Итэ моя душа вновь воскресла. Она тянулась к нему. Хотела слиться с его сущностью.

– Ивет… Моя Ивет… – шептал он, блаженно прикрыв глаза и нахмурив брови, когда его плоть входила в мое томящее лоно. – Скажи… Скажи же…

Заклинание, что соединило бы наши души. Итэ научил меня ему, чтобы в любом конце мира мы могли отыскать друг друга. Я нашептывала те самые слова в ритме его движений. Больно, сладостно, прекрасно и мерзко. Таковые чувства владели мной. Голова отключалась, в глазах темнело. Я становилась лишь сгустком наслаждения, пока не растворилась совсем.

Стены Фонтенбло так и не стали для меня домом. Вычурность и помпезность французского ренессанса действительно захватывали дух, но по правде, все это не стояло и близко с домом родителей. Несмотря на то что они продали меня во дворец едва мне исполнилось десять, я тосковала по ним каждый день. Воспитательница до достижения шестнадцати лет запрещала мне видеться с родными, чтобы я стала верной и самой преданной фрейлиной Екатерины. Я исполняла все их заветы, ведь почти не жила. За роскошью придворного существования не видела ничего, кроме притворства. Немудрено, что я полюбила Итэ с первой встречи. Мне тогда едва разрешили выйти в свет: по просьбе своего супруга Екатерина давала очередной ужин, за спиной, естественно, говорили, что он посвящен Диане, ведь вместо цветов было велено в вазах расставить настоящие стрелы.

Итэ устроил из скучнейшего торжества двуличия подлинный скандал. Он вскочил на стол, залил в себя бутылку прекраснейшего вина и пнул вазу так, что та отлетела и раскололась. Когда стража погналась за ним, я только входила в зал, Итэ сбил меня с ног. Но галантно вернулся и помог подняться. Забыл только отпустить мою руку, когда удирал. Тогда фидэ была со мной всего пару дней, я не могла помочь ни ему, ни себе. Зато Итэ справился отлично. Он нашел потаенное место в одной из темных комнат.

– Что вы натворили? – пытаясь отдышаться, спросила я.

– Привнес немного хаоса в идеальный порядок сущего бардака. Эти приемы совсем невыносимо скучны.

– Вас изгонят со двора, – я скрестила руки на груди.

– А вас нет?

– А я и ничего не сделала.

– Ну как же? Сбежали с человеком, испортившим ужин Его Величества, а теперь и пребываете с ним наедине.

Он ехидно улыбнулся и сделал шаг навстречу, но я не чувствовала от него угрозы. Мишель научил меня некоторым фокусам, а потому Итэ рисковал лишиться достоинства раньше, чем снял бы шоссы.

– Я ухожу, – заявила я и развернулась.

Итэ перехватил мою руку и поднял умоляющий взгляд:

– Останьтесь, прошу…

Словно сквозняком по коже пронеслись его слова, щекотнув чувства.

– Что мне с того станется? – наигранной надменностью вопросила я.

– Удовольствие от моей компании.

– Едва ли это достойная оплата, – вздохнула.

– А как насчет секретов?

– Чьих?

– Чьих пожелаете.

– Я фрейлина Екатерины, едва ли вы расскажете мне больше, чем я уже знаю, – бросила я и тут же сообразила весь ужас изреченного.

– Я никому не скажу.

– Спасибо, – шепнула, приложив руку к груди.

– Так что?

– Хорошо.

Мы сели у камина. Итэ разжег его, и мы с ребяческим азартом играли в странную потеху, в которой я узнавала его, а он обнажал мою душу. Впрочем, преуспел он не только в оголении души, с ним я впервые совершила кощунство. Если не считать грехом мои прикосновения к колдовству. Признаюсь, Итэ был истинным чародеем.

Стоило уже тогда понять, что та встреча случилась неспроста. Я не помню своей смерти, но знаю того, кто в ней повинен. Похититель моего сердца, вор, укравший искру, квинтэссенцию.