Паря в невесомости, отчетливо видела, как вся моя жизнь разлетелась осколками разбитого витража. Через боль и звон в ушах я неслась в пропасть, пустота поглощала, пока не выплюнула на сырой холодный пол. В носу встала либо гарь, либо вода, что-то разъедало череп между переносицей и глазами, провоцируя слезы, вынуждая кашлять. Мышцы ныли, как после изнурительной тренировки. Из приятного: голова вновь опустела, разноголосица покинула меня, оставив за собой осязаемую тишину. Я сдавленно выдохнула, хотя, вернее сказать – крякнула, оперлась о ближайший предмет, который находился рядом (кажется, то была колонна) и огляделась по сторонам: помещение с черными стенами и колоннадами, освещаемое сотней перевернутых свечей в изящных золотых канделябрах. Воск капал в обратную сторону, он возвращался из воздуха на свечи, и даже огонь горел вниз. Асли сидела поодаль и терла глаза, сдавливала виски.

– Асли, – подползла к ней, протянула к ней руку, но так и не рискнула коснуться. В ее глазах по-прежнему отсутствовали зрачки – сплошные бельма. – Ты как? Что с тобой?

– Странно. Будто в сердце кто-то влез и заставил его биться в новом ритме, – призналась Асли.

– В каком смысле? – я села рядом.

– Будто кто-то квинтэссенцию потрогал.

– Что ж… – Не знаю, что, по мнению Асли, произошло и почему она вдруг заговорила со мной так, будто мы уже тысячи раз обсуждали нечто подобное, но я не понимала совсем ничего. – Это Фидэ-холл, – запоздало сообразила я, вновь окинув взглядом гостиную. – Как мы тут оказались?

– Не знаю. Просто я захотела… Подумала, нам обеим нужно.

– Обеим?

Я встала, отряхнула руки, хотя пыли в Фидэ-холле не существовало как явления, и поплелась к парчовым диванам, расставленным полукругом напротив камина. Увидев его, я замерла. Огонь всегда выглядел невероятно притягательно, но тот был совершенно иной, ворожащий своей дикостью. Он лип к верхней части камина, а пламя горело вниз. Бревна лежали там, где им и полагалось, но каким-то образом подпитывали огонь, опалялись, даже треск был самым настоящим. Но примечательнее всего в нем – искры летели из язычков пламени и возвращались в обугленные трещины в дровах.

– Ну да, разве ты еще не была тут?

– А должна была?

– Почти все фидейи побывали здесь, – Асли пожала плечами и протянула мне руку, я ответила тем же и помогла ей встать на ноги. – Прости, не пойму, почему полезли перья.

– Так, давай проясним, – оперлась я о спинку кресла, нервно жестикулируя руками и выписывая пальцами в воздухе замысловатые фигуры. – Ты фидея. – Она кивнула. – И я фидейя.

– Получается так.

– Ты поняла, что ты фидейя и что я фидейя, а я не поняла. Как так вышло?

– Не знаю… Просто поняла.

– Ясно, – я почесала лоб у самой линии роста волос, сжала переносицу и тихо захныкала: – Как все усложнилось.

– Да, но ты же знаешь все ответы, нужно только вспомнить.

– Возможно, беда лишь в том, что я не знаю, что нужно вспоминать. Извини, я что-то совсем…

Меня напугало путешествие в Фидэ-холл, но помню, что сдерживала улыбку (не исключено, что истеричную), все напоминало сладкий сон, такое головокружительное чувство наступает, когда не можешь осознать в полной мере происходящее: и радостно, и горестно одновременно. Наверное, именно это я испытала тогда. Я всегда любила истории про ведьм, фей и прочих волшебных созданий. Никогда не углублялась в мифологию, не искала тайные смыслы, но книги и фильмы, наполненные волшебством, обожала всей душой. В детстве часто воображала себя магическим созданием, колдуньей, которой подвластно то, что неподвластно другим, что управляю ветром, в иной раз приписывала себе дар ясновидения, эмпатию. Возможно, именно это и помогло мне не сойти с ума – моя вечная тяга к колдовству, к мистике.

– Асли?

На ее щеках и плечах продолжали проступать золотые перья, они переливались в свете свечей, мерцали роскошью, настоящим искусством – порождением чего-то омерзительно притягательного. Асли была бесподобна, на нее хотелось смотреть, не отрывая взгляда, а вместе с тем что-то в переменах ее облике кричало об угрозе, но я точно знала, Асли не причинит мне вреда.

– Что это такое? – спросила я.

– Моя квинтэссенция. Я пою, обрастаю перьями, точно сирена какая-то, – грустно улыбнулась она.

– Разве сирены не русалки? – нервно усмехнулась я.

Асли покачала головой:

– Смотря в какой мифологии.

– Стой, хочешь сказать, ты и впрямь сирена?

– Нет, конечно. Это мифы, а тут реальный мир… – запнулась она. – Почти.

Почти.

Только сейчас я понимаю, что вынуждала себя чувствовать то, что не чувствовала и не должна была. Только сейчас происходившее в голове приобретает стройный порядок, будто в мозаике нашлась недостающая деталь. Лишь сейчас мне ясно, что уже тогда мои чувства казались странными, какими-то ненастоящими. Подобное пластиковое ощущение возникало всякий раз, когда я пыталась сопереживать людям, хотя понятия не умела, что с ними происходит. Когда старалась выражать сочувствие и было в том что-то противоестественное. Ведь должна была я чувствовать?

Должна?

Как и тогда должна была удивляться, пребывать в отчаянии, биться из угла в угол, пытаясь выбраться из Фидэ-холла, кричать Клеменс, требовать, чтобы она вызволила меня оттуда. Но правда заключалась в том, что правильнее было ощущать комфорт и уют, которые я упорно отталкивала, заставляя бояться и тревожиться.

Ведь так себя чувствуют люди, столкнувшиеся с чем-то необъяснимым, неизведанным?

Но для меня это было так же понятно, как всякому ребенку известно дыхание, как взрослому известно о родном, покинутом доме, об ожидающих впереди свершениях. Фидэ-холл был обителью каждой предшествующей фидейи, убежищем. Тогда я еще не знала, что он станет моей гробницей, но, быть может, ощущала? Предвидела? Потому и обязывала себя оставаться настороже, вместо того чтобы поддаться такому мягкому, влекущему уюту, умиротворению.

На меня накатило ощущение, будто я стою горизонтально, но, естественно, то было совсем не так. Голова шла кругом, и я присела, ощущая, как земля уходит из-под ног. Под этим парящим чувством даже не заметила, как к стопе приблизилась ползучая тварь. Ее прохладная чешуя оставила влажную дорожку, пока та поднималась по щиколотке, к икре, минуя колено, опасно приблизилась к внутренней стороне бедра. Только тогда я подпрыгнула и завопила. Настоящий страх – лишь тогда он настиг меня в полной мере волной леденящего заряженного ужаса.

– Тише! – послышалось со стороны лестницы и разнеслось по всей гостиной. – Не надо так паниковать. Не провоцируй их.

Я резко обернулась и столкнулась с хитрым взглядом изучающих глаз. Девушка с короткими светлыми волосами, на чьих щеках переливалась от зеленого до золотого поталь. Ее обвивали невообразимые змеи, но девушка оставалась спокойна, будто не она была заложником ползучих гадин.

– Не очень вежливо начинать знакомство так, Джилл, – отчитала ее Асли.

– Ты ведь Элисон? Я Джилл. Морроу, – игнорируя Асли, представилась повелительница змей.

– Ты фидейя? – единственное, что удалось сформулировать.

Представляю, с каким глупым лицом я пялилась на нее. В средней школе читала много романов о том, как девушки попадали в гущу событий, сопряженных с чем-то сверхъестественным. Все фантазировала, какой бы смелой была я на их месте, критиковала поступки, хотя теперь сама умом не блистала. Так или иначе, настоящую историю не перепишешь, приходится лишь смириться со своим прошлым.

– Да, – она вскинула бровь, и изогнула губы в подобие улыбки, и двинулась вниз по лестнице. Змея, которая свалилась из моей штанины, как только я начала бешено прыгать, отползла назад к хозяйке. – Так вот, ты какая – Шестая.

Черное платье Джилл – легкое, атласное – развевалось на каждом движении ног, облаченных в изящные золотые туфли на высоком каблуке, отбивавшие четкий ритм. Ритм хищника, настигающего жертву.

– Шестая? – Я уже не знала, что думать. Ее слова звучали логично, где-то в закоулках сознания барахталось, неустанно чертыхаясь, понимание происходящего и смысла ее слов, но не желало лезть наружу.

– Ну, знаешь, это все условно. Вообще-то, никто не ведет древ, но так проще ориентироваться.

– Джилл Восьмая, – шепнула Асли. – Я Вторая.

– Господи… Как вы это понимаете? Хотя молчите. Не первоочередный вопрос.

Во мне боролись принятие истины и страх, что правда окажется воспаленной выдумкой, больным бредом. В том или ином случае все, что я знала о нашем мире, о действительности, пошатнулось. Как теперь полагаться на законы, на то, что зовут наукой, то, что мы считаем истиной? Как верить самой себе? Ведь вот она я – могу коснуться себя, ощутить тепло тела под ладонью. Но кто докажет, что я не заперта в собственной голове? Что не бьюсь сейчас в предсмертной судороге в окружении родных? Есть ли у меня вообще родные? Есть ли я? Быть может, я боялась, что как только приму происходящее за правду, то автоматически распишусь в билете до психиатрической лечебницы, а возможно, боялась ответственности, которая последует за принятием.

– Должно быть, ты смущена, – подойдя вплотную, Джилл ласково провела рукой по моей щеке. – Хочешь чаю?

Зеленое золото на ее лице растаяло, вид стал совершенно человеческий. Поняла, что ее глаза были совсем необычные, только в тот момент, когда зрачки из змеиных полос превратились в круглые. Даже змеи сползли с нее и попрятались по темным углам. Я же старалась не думать о том, что на меня в любой момент могла напасть ядовитая рептилия.

– Какой чай ты предпочитаешь?

– Тут уже чай не поможет… – пробормотала я, разглядывая невиданное великолепие. – Там ведь есть, что покрепче? – кивнула в сторону кухни.

Джилл взяла меня под локоть и повела к двери слева от камина, Асли посеменила за нами, не изрекая никаких возражений. Кухня оказалась грандиознее, чем мне помнилось: алебастровые потолки, стены и пол, на их фоне обсидиановые столы и кухонный остров выглядели парящими в воздухе. Притом все казалось выполненным не из обычного камня, а того, который отдавал сиянием, легкостью и застывшим восторгом.

– Понимаю. Тут есть немного древнего вина, на вкус кислятина. А покрепче… – Джилл потянулась к верхним полкам и тут же хмыкнула: – Ничего не осталось, прости.

– Вино тоже сойдет…

– Итак, Элисон, в чем дело? Обычно все, кто приходит в Фидэ-холл, не выглядят настолько растерянно. Ну, знаешь, мы вроде как все в курсе, что происходит, поэтому, – она молча откупорила бутылку, – Вельва говорила что-то о заблудшей, но ты же их знаешь, они не умеют изъясняться прямо. Все говорят загадками, а ты думай, что она имела в виду…

– Вельва? – тупо переспросила я. Никогда не считала себя глупой, отличные оценки в университете и школе все же углубили мою уверенность в собственном уме, но тогда было сложно собрать по кусочкам несчастные мысли. Они все бились друг о друга, метались, как загнанные зверьки.

– Конечно, ее не так зовут, – ответила Асли. – Она так представилась.

– А как узнать правду, когда она единственная прорицательница, да? – Джилл хохотнула и налила темно-багровое вино, от которого разносились почти мускусные ароматы, не внушающие доверия, и выпила все сама. – Прости, знаю, тебе нужнее. Гадость какая. На вот, – она вновь налила в тот же бокал и, скрипя ножкой о каменную столешницу, пододвинула ко мне. Потом налила еще для Асли и, наконец, наполнила до краев бокал для себя.

– Я ничего не понимаю. То есть… Ну я вроде понимаю… Но не понимаю.

– Тяжелый случай, – отметила Джилл, потягивая вино, разлив притом несколько капель на стол. – Какая, говоришь, твоя квинтэссенция? – сквозь кислую мину спросила она, морщась от вина.

– Квинтэссенция? – устало уставилась на нее.

– Да, во что трансформировался твой эфир?

– Эфир?

– Вельва говорила что-то такое, – отметила Асли. – Шестая будет заблудшая.

– Я думала, она снова несет завуалированные бредни.

– А можно чуть подробнее? Речь все же обо мне шла…

– Шестая последняя явится под знаменем бури, столкнутся в кровопролитии равном хранящая птица право на жизнь и смерти верный предвестник… А дальше что-то о том, что останется только один и у него будет важная миссия, – ответила Джилл.

– Но в этом мало смысла. Мне она сказала, что вмиг предначертанный я должна встать между мужчиной с багряными цепями и мужчиной, с перьями златом запятнанными, – закатила глаза Асли.

– Ага. А за мной явится падший, чтобы сотворить божественное начало.

Джилл продолжала закидывать меня несуразицей, в какой-то момент я просто перестала ее слушать. Накатило такое отчаяние, как если бы я оказалась на Луне без скафандра и всякого шанса выбраться оттуда. Сравнение вполне точное: Фидэ-холл располагается в эфирном пространстве, которое не подчинено ни времени, ни логике, ни законам физики. Невозможно сказать, где он именно находится: в материальной реальности его не существует, он не расположен нигде, но в то же время есть везде и всегда. Пожалуй, последний факт в моем маленьком человеческом мозгу осваивался слишком долго. Даже сейчас я не могу в полной мере вообразить, как это – быть всегда и везде, но нигде и никогда одновременно. Это как пытаться представить бесконечность: для одних – это нескончаемая дорога, для других – пустота, но сама бесконечность до того грандиозна, что нашему слабому сознанию попросту невозможно воспроизвести этот образ, вообразить что-то более величественное и великое, нежели то, куда может дотянуться наша рука.

Уже не помню, о чем я тогда так крепко задумалась, что пропустила целую лекцию от Джилл. Вероятно, снова пыталась вытеснить из головы нечто чужеродное. Чужеродное? Пожалуй, так фидэ и ощущалась. Нечто, поселившееся во мне, что должно было слиться с моей сущностью, но по какой-то причине не сумевшее. Джилл и Асли вели себя так, будто всю жизнь знали о фидейях, о своих способностях и о памяти. Позже я выяснила, что так происходило со всеми. Фидэ настигала их и срасталась с самим первоначалом каждой фидейи. Как приживается новое сердце после пересадки, как оно начинает циркулировать кровь, как поддерживает жизнь. Как становится неотъемлемой частью человека, такой, без которой его существование делается невозможным.

– …так вот, в архиве были сведения, как, например, некий англичанин Сомерсет, – все вещала Джилл.

Я вздохнула, выставила перед ней ладонь, призывая помолчать. К счастью, она поняла меня без лишних слов. Безмолвно потянулась к бутылке, игнорируя стоявший передо мной бокал, и тут же присосалась к горлу, отпивая глоток за глотком, стараясь не морщиться от кислоты и горечи старинного вина.

– Я знаю, ты меня не послушаешь, но должна сказать, что так нельзя, – спокойно, даже скучающе заявила Джилл.

Не отрываясь от бутыли, я кивнула. До конца оставалось пара глотков, но в меня уже не лезло. Отлипнув от вина, я вытерла рот тыльной стороной ладони и, глубоко дыша, вышла в гостиную, плюхнулась на диван, оперев руки о колени, и зарыла пятерни в волосах, до боли сжимая у самых корней.

Вдох. Фидейя.

Выдох. Фидэ-холл.

Вдох. Асли – фидейя.

Выдох. Джилл Морроу.

Вдох. Кто такая Джилл?

Выдох. Что есть я?

Вдох.

Вдох.

Я провела ладонями по лицу, потерла застеленные хмельной поволокой глаза, когда обнаружила, что руки трясутся. Зрел всего один вопрос, который мог разделить бред от реальности, поставить точку во внутреннем споре: сошла ли с ума или мир оказался не таким, каким я его знала?

– Джилл? – позвала я, поднимая глаза на лицо, которое вновь покрылось змеиной чешуей.

– Слушаю? – прошипела она почти по-змеиному.

– Итейе. Вороны. Что это?

Джилл глубоко вздохнула, скрыла свою сущность за человеческим ликом и медленно присела в кресло, ближе всех стоявшее к камину.

– Итейе – древнейший клан охотников на ведьм. На нас, если быть точнее. Когда-то фидейи и итейе жили в том месте, где сейчас стоит Гриндельвальд: фидейи помогали людям, те им за это приносили подношения. Несколько семей по каким-то причинам объединились против них. Вероятно, испугались, а, быть может, завидовали, никто не знает, что там произошло. В общем, люди убили фидей во сне. Наша мать – Безымянная богиня – наказала их и всех их потомков проклятием. Они обращаются в ворон каждый раз, когда счастье вытесняет всякую боль. Со временем итейе превратили проклятие в дар, который использовали против нас. Обычно все фидейи знают об этом, почему ты не единишься с фидэ?

– Не знаю… – прошептала я.

– Все хорошо? – она обеспокоенно нахмурила брови.

– Я убила… – одними губами пролепетала я.

– Кого?

– Мальчика. Итейе.

– Он напал на тебя? – Я судорожно покачала головой. – Ты защищалась. Ты бы не выжила, не сделай этого.

– Меня все убеждали, что это был сон. Его никто не видел. Если честно, я почти поверила в это, – щеку обожгла слеза. За ней покатилась следующая, а за ней следующая, пока ресницы не стали сырые, а на лице не образовались широкие влажные дорожки.

Ответ я получила, но конфликт он не разрешил, лишь помог временно встать на сторону принятия, хоть я и продолжала предательски и малодушно поглядывать в сторону отрицания.

– Каково это – быть убийцей? – я скривила губы в ядовитой улыбке.

– Мне так хотелось рассказать, не находиться в этом одной. Мне было семнадцать, Я… Меня… Надо мной пытались надругаться, а я… их убила, – губы Асли смыкались и размыкались, будто что-то говорили, но голос и слова принадлежали совсем не ей. Как смотреть кино в озвучке. Стыд, паника, вина, жалость к себе и к Асли – все сразу захлестнуло меня с головой. Она справлялась с этим одна. Одна… – Не знаю, как. Не помню. Помню окровавленные безжизненные тела вокруг, удивленные, напуганные глаза. Точно знаю, это из-за меня.

– У каждой фидейи есть дар, ее квинтэссенция. Асли раскрыла свой в такой момент, – добавила Джилл.

– Жаль только поздно, – невесело усмехнулась Асли.

– Асли… – хотелось что-то сказать, утешить, но в голову ничего не шло. – Они получили по заслугам, – твердо резюмировала я.

– Верно, – живо отозвалась Джилл.

– Что ж… Будем считать так. Элисон, я не нахожу себя виноватой, и тебе не нужно. А теперь прости… Я хочу отдохнуть.

– Выходит, фидэ ты получила уже тогда?

– Что? Нет.

– Тогда как?

– Полагаю, квинтэссенции не нужна фидэ. Не знаю, правда, как это работает.

Она поднялась и уставилась на белую стену. Я хотела подойти за ней, но так и осталась сидеть на месте, ноги внезапно стали тяжелыми и каменными. Все не такое, каким должно быть. Все ненастоящее.

– Асли, подожди! – подорвавшись с места, я хотела побежать за ней, но она развернулась раньше, явив свое совершенно обычное, человеческое лицо.

Но мне не нашлось что сказать. Я стояла пораженная во всех смыслах этого слова. Мне не хотелось бежать за Асли, требовать объяснений, не хотелось звать Клеменс. Единственное, в чем я нуждалась, – привести в порядок собственные мысли.